Братья улеглись возле костра, обнявшись, как две лианы. Элай поднял взгляд. Улыбнувшись брату, он поцеловал его в губы медленным и долгим поцелуем. При виде этой нежности бывший преподобный предпочел отвернуться и сесть к зрелищу спиной. Чертов пример счастливой любви, скользнувшей в вечность. Если бы так могло случиться с каждым, насколько меньше в этом мире было бы проблем.
Дантаниэл ощущал, как в голове его мечутся абсолютно противоположные мысли и воспоминания о людях, оставивших след в его жизни. Адам. Мэл. Эмбер. Все они вперемешку роились там и не давали ему покоя. Как странно. За последнее время Данте не так уж часто вспоминал о старой ране. Видение о потерянной любви, мучившее его столетиями, внезапно показалось зыбким призраком, слишком далеким и нереальным, чтобы чувствовать его тягу. Зато Эмбер теперь материализовался рядом. Данте не заметил, как его мысли снова утекли в другую сторону. Наверное, дело было в том, что ему хватало забот со своим апрентисом и со своим создателем, которые рвали его на куски, как две гарпии, перетягивая каждый в свою сторону. Дантаниэлу просто не осталось времени думать ни о чем другом, кроме них двоих.
Как всегда, после большого выброса магии, к ворлоку вернулась сверхчувствительность, жалость к себе и невероятная слабость. Кроме того, вывернутая после неудачного прыжка нога все еще саднила. Приступы своей и чужой боли не давали сомкнуть глаз, и в результате Данте провел время, любуясь на замерзшую машину и решая смертельно важный и не менее сложный вопрос: что сказать мальчишке, чтобы он прекратил пыхтеть как еж и выдавать всех вспышками хаотичного волшебства.
Братья и Мэл уже давно улеглись. Последний закончил чертить что-то на земле, затем встал, разделся, аккуратно сложил свои вещи и, превратившись в кота, свернулся клубком подальше от потухшего костра. Дан взглянул через плечо на его рисунок. Чертеж выглядел как огромная, исполосованная узорами змея, смотрящая на восток, а у Дана возникало мало представлений о том, что это значило. Он не лез к своему другу с вопросами, так что Марлоу просто тихо отошел ко сну. Он вообще мало разговаривал сегодня.
Данте не мог и мечтать о такой роскоши, как отдых. Он смотрел на дверь машины, ожидая любой пакости от своего взбалмошного, мать его за ногу, апрентиса.
Эмбер лежал на заднем сидении и тоже старался не спать и не думать. Он делал это не для того, чтобы успокоиться, а потому что поганый Дантаниэл терся рядом и мог подслушивать все его размышления. Эм столько времени жил в постоянном страхе перед встречей с ним, что теперь, когда она действительно произошла, ощущение реальности немного подводило.
Ему ничего не помогало. Мысли все равно упорно возвращались к одному и тому же. Едва погрузившись в них, Эмбер понял, что не может унять дрожь. Он коснулся своей сережки, которую носил, не снимая. Ощущая металл украшения, он не мог не поддаться желанию вспомнить некоторые вещи…
В голове его, непрошеные и незваные, всплыли картины, появление которых до этого момента удавалось подавлять. Эм вспомнил одинокие ночи, которые он проводил дома, точно так же поглаживая сережку и ощущая страшную тоску и одиночество. Он вспомнил мгновения отчаяния. Мгновения холода. Мгновения ожидания, когда взгляд его непроизвольно цеплялся за окно и за тот подоконник, на котором Данте так никогда и не появился. За целых два года!
Он совершенно забыл о том, что у него вообще был ученик. Разумеется, с чего ему помнить? Сколько таких же глупых мальчишек пали его жертвами на пустынных и темных дорогах штатов, пока он развлекался любимыми способами?
Эм стиснул обивку заднего сиденья. Самым страшным воспоминанием были даже не мгновения страха, а приливы желания чужого тела. И не просто тела, а именно прикосновений Данте — грубых, жестоких, но таких неповторимых и нужных. От этой привязанности оказалось так сложно избавиться, а сейчас, когда ворлок дышал рядом, чужеродное жжение забурлило с новой силой. Эмбер боялся этого больше всего, он опасался, что Данте почует его тягу. Он всегда все чуял.
Терпеть восстание собственного тела казалось невозможным. Эм мысленно поставил себе задачу: сбежать, как только Дантаниэл и его собратья уснут.
Он иногда выглядывал в окно, разморозив себе небольшой участок для обзора, но фигура ворлока оставалась неподвижной. Дантаниэл сидел и таращился в пустоту усталыми, отстраненными глазами.
Эмбер ждал. Он старался не уснуть, старался подавить тягу внизу живота, старался унять пульс… В результате, промаявшись бессонницей и судорогами, он поймал момент. Шанс улизнуть представился ближе к четырем утра — еще не до конца севший телефон говорил о том, что время самое подходящее, да и Дан уронил голову на руки, сидя на бревне. В ночи он выглядел бездвижным, как древняя статуя. Кажется, он уснул.
И тогда Эм предпринял отчаянный шаг.
