Потухшими глазами он оглядел свои сбитые костяшки. Возможно, когда принимаешь решение, вроде того, что вертелось в его голове сейчас, все самые важные принципы просто перестают существовать. Марлоу понимал, что должен собраться с силами, которые у него остались. Он поднялся на ноги. Пошатываясь и держась за обгорелые стены, за остатки гобеленов, каким-то чудом сохранившихся в его перевернутом жилище, он направился к главной гостиной, где оставил на столе Малую книгу заклинаний.
Марлоу взял ее в руки. В голове его воцарилась пустота, словно там образовался вакуум, поглотивший все мысли. Это было и хорошо. Переварив собственные терзания по нескольку сотен раз, Мэл уже не хотел думать ни о чем. Он открыл книгу на самой последней странице. Те ворлоки, в чьих руках она побывала, не догадывались, что неисписанные листы, на самом деле содержали в себе очень важные заклинания. Мэл не показывал их никому и никогда, думая в первую очередь о том, какие последствия может повлечь за собой их неправильное использование.
Он прошептал слова, и тотчас под его рукой, на развороте, начали выплывать строки. Он занес их сюда давным-давно, сразу, как только узнал древний секрет создания потайных записей. Это были руны — древний язык, доступный далеко не каждому. В них отсутствовало всего несколько символов, но за пару лет скитаний Мэл восстановил в своей памяти и их.
Наверное, пришло время унести эту тайну с собой. Марлоу зашевелил губами, считывая строки, занесенные его неровным почерком. По мере того, как он читал, страница выцветала на глазах, зато слова, четкие, как вырезанные острием ножа, возникали в памяти. Это был особый способ запоминания заклинаний. Мэл очень любил его использовать — прочитав всего один раз можно было сохранить в себе великое множество книг, важно только не переусердствовать и не забывать о том, что память человека не бесконечна, а от чрезмерного усердия можно сойти с ума.
Хорошо, что сейчас это не стояло проблемой. Мэл знал — у него не осталось столько времени, чтобы беспокоиться об этом. Закончив, он осторожно положил книгу на стол.
Ну вот и все. Кажется, он взял с собой не так уж много — только лишь нужные строки и свою силу, ту силу, что он пронес через столетия в надежде, что однажды она сослужит ему хорошую службу. Проходя мимо разваленного стола, мимо горящего портрета, Марлоу подумал об одном: все те места, где он когда-то жил, заканчивали одной участью. Ну что ж… Чего же и этому дому быть исключением?
Марлоу взял из ящика со всяким ненужным барахлом кусок мела и вышел за порог. Его губы прошептали известные и такие знакомые слова. Потом он захлопнул дверь.
За его спиной тут же вспыхнуло пламя. Поначалу маленькое, оно разгоралось и становилось все выше. Марлоу безразлично посмотрел на оранжевые языки, которые начали лизать дверь снизу, а затем перекинулись на крышу. Он чувствовал пламя внутри себя. Жуткий жар терзал его душу и внутренности. Его дом, единственная вещь, сохранившаяся со времен, которых не застал почти никто из живущих в этом мире, исчезал с лица земли. Мэл слегка улыбнулся и протянул руку, но как только поднес ее, из окон хлынул огонь, и ворлоку пришлось сделать шаг назад. Марлоу чувствовал, как сгорает его сердце за ребрами, в одно мгновение превращаясь в пепел, подобно мотыльку в пламени свечи.
Марлоу отвернулся. Нет, он не должен был поддаваться сожалению ни на секунду. У него еще осталось одно незаконченное дело, а времени было прискорбно мало. И с этой мыслью Мэл направился вверх по улице. Пусть исцеляющее пламя доделает все остальное…
Данте и сам не мог сказать, почему он проснулся. Открыв глаза, он даже не осознал, где находится, пока ритм его мыслей не стал замедляться и не превратился в долгий, ровный гул. В голову ворлока лениво прокрались воспоминания. Он подумал, что это удивительно прекрасное ощущение — просто лежать вот так, без движения, и ловить обнаженной кожей прохладу занимающегося утра.
После того, как они с Эмбером нашли общий язык, мышцы и спина ощущались как хорошо отбитое мясо, руки и шея болели, а ноги гудели как после пробега олимпийской дистанции. Вспомнив вчерашнюю ночь, ворлок прикрыл веки, улыбаясь приятным образам. Волшебство повторилось, как в предыдущий раз. Почему-то все последние моменты, связанные с Эмом, доставляли на удивление приятные эмоции. Забавное легкое чувство начинало щекотать в глубине груди от одной лишь мысли о светловолосом парне — оно появлялось где-то в солнечном сплетении и растекалось приятной негой от кончиков пальцев на ногах до самой макушки. Некоторое время Данте прислушивался к то затихающему, то усиливающемуся трепету в груди.
Мэл всегда говорил: апрентис и его создатель не могут испытывать друг к другу иных чувств, кроме физической тяги, которую так легко спутать с простой человеческой химией. Действительно ли это было правдой?
