Задумавшись на несколько секунд, Данте вспомнил о Дагоне и Элае. Марлоу никогда не принимал их всерьез, он всегда говорил, что эти двое просто боятся неизбежного и потому выдают за чувства то, что происходит между ними. Но сами Элай и Дагон, конечно, не страдали от того, что один человек на свете не верил в их отношения. В их глазах, поступках, жестах никогда не проскакивало сомнения в том, что они созданы друг для друга и что они собираются следовать друг за другом до самого конца.
А что если такое чувство действительно возможно? В попытках вспомнить, что это значило — любить кого-то, Данте дрейфовал на волнах памяти, погружаясь в них все глубже. Любовь не была чужда ему, ведь именно она и стала началом его вечности. Но вместе с тем теперь было так сложно вернуть хотя бы малейшие воспоминания о тех прошлых эмоциях… Сосредоточившись, Данте попытался представить себе лицо Адама. Были ли чувства к нему похожи на то, что согревало душу сейчас? Были ли они теплее, холоднее? Безнадежнее? К своему огромному удивлению и ужасу, Данте не смог найти ответа в глубине своей души. Он не мог вообразить ни единой черточки бывшего любовника, не мог вспомнить былых ощущений, не помнил, что заставляло его страдать в прошлые, самые черные годы жизни, которые теперь померкли и превратились в пыль в его памяти. Лицо Адама менялось, как будто перетекало из одной плоскости в другую, и Данте видел перед собой другие синие глаза, знакомую платиновую челку, немного скошенную улыбку. Совсем не Бёрнли стоял перед его внутренним взором. Призрак прошлого будто играл, прячась в темноте, дальше от любых попыток искусственно пробудить старую память. Новая память и новые ощущения приходили на смену тому, что уже давно потерялось во времени и пространстве. Данте потряс головой, отчаянно стараясь прогнать нахлынувшие ассоциации.
Он не мог сказать были ли происходящие с ними перемены к лучшему, но одно одно знал наверняка: ему не хотелось даже представлять, какой могла бы снова стать эта жизнь без Эмбера. Этот мальчишка словно отталкивал тьму туда, где ей было самое место, на самые недра подсознания. Еще раз взглянув на парня, спящего рядом, черноволосый ворлок отвернулся в окно. Снаружи на стекле блестели капли, похожие на тающий лед. Он сползал по гладкой поверхности сотнями тонких пальцев. Преодолевая дремотное состояние и двигаясь крайне осторожно, чтобы Эм не проснулся, Данте пододвинулся к нему и невесомо поцеловал в шею. К сожалению, приятное молчание было недолгим: собираясь вставать, Данте ненароком задел парня рукой. Эмбер улыбнулся своему создателю сквозь сон.
— Ты куда? — хрипло спросил он, приоткрывая глаз ровно настолько, чтобы увидеть очертания собеседника.
— Покурить схожу на улицу. Спи… — мягко пообещал ворлок, коснувшись плеча мальчишки темными прядями волос с той стороны, где они были длиннее.
Он стянул с кровати сбившуюся простынь. За окном впервые за долгое время стояла промозглая осень. Ветер бросал в окно капли дождя и сырые листья, и потому в доме было немного прохладно. Данте замотал ткань вокруг бедер, направляясь вниз. На самом деле ему не хотелось курить. Ему хотелось немного остудиться, и он наделся, что ветер продует его темную голову.
Взяв свою зажигалку — ту самую, подарок Эмбера на Рождество — волк в раздумьях вышел на крыльцо. Он поежился от ледяных порывов и зажал узел плотнее, приземляясь на ступени, а потом всмотрелся в даль.
Улица казалась пустынной. Из-за тумана не было видно даже дальше кончика своего носа, и почему-то Данте почудилось, что с северной стороны тянет гарью. Он принюхался, улавливая этот запах. Наверное, местные опять подожгли какую-то харчевню. Обычное дело.
Данте сделал глубокую затяжку, с наслаждением пропуская дым в легкие.
— Угостишь сигареткой? — внезапно раздался рядом чей-то ровный, лишенный интонации голос.
Дантаниэл вздрогнул и поднял взгляд. Его лицо тут же стало серьезным и строгим. Через несколько секунд он увидел того, кто вырисовывался из тумана. Со всей этой чехардой и приключениями, которые обеспечивал Эмбер, мысли о ссоре с лучшим другом отошли на задний план. Данте вспоминал о Мэле, и, если это случалось, в душе появлялась лишь только ледяная, отчужденная прохлада. Он нахмурился еще сильнее.
Марлоу стоял над ним. Потрепанный чуть более, чем обычно, с потухшим взглядом и опущенными плечами, он напоминал тряпичную куклу, наспех скроенную из лоскутов разной ткани. Данте нехотя протянул Марлоу пачку сигарет — последнюю, что осталась с того дня, когда они вернулись из человеческого мира. Кажется, уже минула целая вечность, а ведь по обыкновенным меркам прошло всего несколько дней.
Мэл тоже опустился на ступени. Он взглянул на бесконечный, плотный, как сливки, туман. Хорошо, что дымка наползла на эту часть деревни сегодня: так отсюда не было видно пожара.
