Горячая точечка гнева внутри у Данте уже не пылала слишком ярко, изливая свое сияние подобно целой звездной галактике. Странным образом он ощутил, что уже не хочет, да и не может выяснять отношения; его нервы и так были дырявые, как Швейцарский сыр.
— Чего ты хочешь, Мэл? — негромко спросил Данте, рассматривая тлеющую между пальцев сигарету. — Сказать мне что-нибудь еще? Что у меня есть брат или сестра, которых я никогда не видел и которых ты из лучших побуждений держишь у себя в подвале?
Мэл опустил взгляд, не отреагировав на колкость.
— Нет, Дан. Я ничего не хочу. Я уже попросил у тебя прощения. Но я жду твоего снисхождения… Я всегда знал, что день, когда мне придется тебе сказать правду будет не самым приятным для нас обоих.
— И потому тянул с этим триста лет, — понятливо кивнув, отозвался Дантаниэл.
В глазах Мэла читалась страшная печаль. Эти глаза, некогда горевшие как зеленый лед, теперь казались темными и пустыми, совершенно лишенными надежды. Примерно такую же пустоту Данте чувствовал и в себе, когда пытался найти хотя бы капельку понимания поступка лучшего друга.
В момент, когда они расстались два года назад, Марлоу решил, что ему лучше быть одному. Мог ли он уже тогда знать, к чему приведет его молчание? Наверное. Зараза одиночества и отчужденности давно проползла в его душу, разразившись там страшным заболеванием. Мэл не хотел ни с кем делить ни свои планы, ни свои мысли, ни свою жизнь. Возможно, ему вообще никогда не были нужны друзья?
Данте с шумом выдохнул струю дыма. Что ж, к этой мысли он уже привык. Его создатель всегда держал голову в холоде.
В лице Марлоу скользили трудноугадываемые эмоции. Не читая его разум, Данте мог бы предположить, что его выражение выдавало глубокое сожаление, тоску и горестное осуждение собственного поступка, но он воспринимал душевные терзания Мэла с прохладным равнодушием. Марлоу сам довел все до такого конца, и Дантаниэл не мог не возвращаться к одной и той же мысли: насколько все могло быть проще, если бы Марлоу хоть раз попытался посоветоваться, а не решал все один за двоих.
Через минуту тяжелого молчания Мэл докурил. Он выбросил сигарету и повернулся, взглянув на Данте. Налетевший порыв ветра взъерошил его темные волосы.
— В любом случае, — Марлоу тяжело вздохнул, словно решаясь сказать что-то еще, — я даже понимания не требую, я и сам не знаю, как поступил бы на твоем месте. Но я просто хочу, чтобы ты знал…
Данте слегка повернулся к нему, с подозрением ожидая еще каких-нибудь сногсшибательных новостей. Случайно встретившись с Мэлом взглядом, он ощутил, что зеленые глаза друга проникли в самую глубь его души. Данте вздрогнул от этой резкой перемены настроения. А затем, к удивлению, Марлоу порывисто пододвинулся и заключил Данте в объятия, так крепко, насколько хватало его сил. Он зажмурился, вдыхая знакомый запах сигарет и волчьей шерсти.
Дан не успел отреагировать. Старший товарищ поспешно произнес в его ухо:
— Ты знаешь, что лучше тебя друга у меня не было никогда. Я просто хочу, чтобы ты помнил об этом. Всегда.
Что-то в его голосе предательски дрогнуло. Выбросив сигарету, Мэл поднялся на ноги и поспешно зашагал прочь, больше не смотря на своего собеседника.
Дантаниэлу хватило всего секунды, чтобы опомниться. Он вскочил и рванул за другом, хватая его за руку. Темноволосый ворлок замер от рывка. Он стоял подозрительно молчаливый, отвернувшись и спрятав лицо в тумане. Туман — это все, что обступало их вокруг. Данте непонимающе потянул Марлоу к себе. Тот выглядел так, словно ему нужна была помощь.
— Марлоу, повернись ко мне…
Мэл только прикрыл веки, морщась от острой внутренней боли. Сердце Дантаниэла колотилось где-то в горле, потому что и он ощущал всеми клеточками души — сейчас происходило что-то неправильное, что-то было не так.
Когда Марлоу немного справился с собой и смог говорить, он опустил плечи. Данте силился разглядеть его лицо, но не мог. А затем Мэл глухо произнес:
— Знаешь, о чем я больше всего жалею?
