— Это вы, Мэл? — Данте наконец сообразил, кому принадлежал этот голос. В последний раз они с Марлоу виделись прямо перед казнью. В этой или в той жизни?
— Вы угадали, преподобный, — демоническое лицо друга, подсвеченное огарочком свечи, появилось рядом. Дантаниэл невольно подумал о нечисти. В таком освещении мрачноватый тюремщик выглядел, как вурдалак, пришедший по его душу. Если бы Данте не знал, что Мэлу можно доверять, он бы сейчас очень испугался.
— Я себя очень странно чувствую, Марлоу, — признался Дантаниэл, созерцая игру вспышек света на стене. Они становились то ярче, то затухали совсем. — Я жив?
— Как посмотреть, святой отец. Все зависит от того выбора, который вы сделаете. Пока вы живы. Я вас вернул на этот свет… У вас сейчас сломана шея*, поэтому не пытайтесь ей двигать. Но это пройдет… Через некоторое время пройдет…
В Англии применялась разновидность повешения, когда человека сбрасывали с высоты с петлей на шее, при этом смерть наступала мгновенно, от разрыва шейных позвонков. Существовала “официальная таблица падений”, с помощью которой высчитывали необходимую длину веревки в зависимости от веса осужденного (при слишком длиной веревке происходит отделение головы от тела).
Даже дыхание отнимало слишком много сил. Святой отец силился понять, о чем толковал ему старый знакомый, но никакой ясности у него все равно не появлялось.
— Что это значит, Марлоу?
— Вы выпили моей крови. Я чернокнижник, Дантаниэл. Я знаю, как оживить человека и вернуть в его тело вырванную душу. Оно работает, но не во всех случаях… Только на тех, кто искренне хочет вернуться.
— Этого не может быть. Я не мог… Да и разве всех чернокнижников не преследует святая инквизиция? — молвил Дантаниэл и все же попытался покрутить головой. Было дьявольски больно. Он тихо застонал.
— Лежите, преподобный. Вам надо набираться сил. Святая инквизиция сжигала меня четыре раза. И что же? Как видите, живее всех живых. Не отличить от обычного человека… — хмыкнул Марлоу.
Данте даже представилась на секунду его улыбка. Мрачная, изогнутая на уголках, как ведьмин полумесяц. Юноша начал понимать, что это не шутка. Прислушавшись к тому, что шептала ему память, он вспомнил кое-что.
Ведь он действительно умирал.
Его и Бёрнли отвели на виселицу, он даже слышал шуршание скользящей петли. Помнил агонию горящего тела. Дикую боль и горечь. Было очень печально покидать этот мир, холодно и безумно одиноко. А потом просто не стало ничего. И вроде бы вечная темнота, которая ведет души в Рай или Ад, согласно всем Библейским учениям, должна была принять его бесплотное существо. Но почему-то снова этот свет, а не тот. И снова Марлоу. Последнее, что помнил Дантаниэл о дне своей человеческой жизни, — яркие зеленые глаза, которые спокойно смотрели на двух мучавшихся в петле пленников. Ни единый мускул не дрогнул тогда на лице Мэла.
— Пресвятые угодники. Наверное, я согрешил. Я так сильно согрешил, что небеса отказались принимать меня… — обреченно пробормотал священник. — Но постойте… что же с… Адамом?
— Боюсь, святой отец, Адам Бёрнли больше не с нами. Я сделал все, как вы просили, и тоже передал ему капсулу с кровью… Но не смог ему помочь, он отдал душу Богу даже с моим вмешательством.
Данте умолк. Эти слова резанули его больнее бритвы, больнее острого клинка. Поверить в услышанное было выше его сил. Он тихо всхлипнул.
— Я понимаю. Значит… он заслужил покой. Больше, чем я. Ведь я пал гораздо ниже Адама…
— Святой отец, не говорите так. У каждого из нас свой путь. И вы с достоинством проходите свой…
— А вы, Марлоу? Довольны своим путем? — шепотом спросил Дантаниэл, когда смог подавить туман едких слез, сжимающих горло. Он прикрыл усталые веки.
— Скорее, да. А что же мне быть недовольным? Я существую уже двести лет. Меня, как вас отвергло небо… За эти годы я познал как радость, так и горе… Но время, что дано мне на земле, — бесценно. Вы скоро сами это поймете, Дантаниэл. Вам нужно просто это увидеть…
Данте очень старался увидеть. Но все, что сейчас обступило его, была лишь непроглядная ночь. Снаружи и внутри, только страшная, затягивающая дыра стала его постоянным спутником. Этот крест без гвоздей сулил сгибать его плечи вечным бременем.
Эмоции нахлынули на преподобного шквалом. Было так трудно понять, в чем он провинился перед высшими силами, что они поступили с ним так жестоко…
Впоследствии у него ушли долгие недели и даже месяцы на принятие того факта, что он был больше не нужен Богу, которому служил верой и правдой все сознательное время своей жизни.
Ему пришлось отказаться от своей сутаны. Он не пытался искать контакта с безутешной семьей. Да и как бы он объяснил им свое неожиданное возвращение из мира мертвых? Все, что он знал, все, что любил, рушилось на глазах и не стало ни надежды, ни правды, ни веры. Ни самой жизни.
Только Мэл оставался его верным другом. Он обернулся его проводником в этом новом мире. Подобно паромщику, перевозившему души через реку Стикс, он сопровождал своего ученика во всем, давал ему советы, помогал не падать на каждой выбоине.
