Видок у него был тот еще: очки он потерял в сражении (Ремус поднял их остатки с пола и попытался починить), рубашка была наполовину разорвана, волосы колтуном, под глазом ссадина, губы разбита, а руки словно черничным соком измазаны.
Наградив Джеймса последним настороженным взглядом, Лили отвернулась от него и помогла Эдгару встать.
— Пойдем, тебе надо в больничное крыло.
— Кажется, он выбил мне зуб...
— Вот как! — выдохнул Джеймс в наступившей тишине и нервно рассмеялся. — Ну что же, я все понял, Эванс. Теперь я точно все понял, — он раскинул руки, словно призывая всех посмотреть на эту сцену, хотя с нее и так никто не сводил глаз. — Ты выбираешь его, верно? И с самого начала так было, я прав?
Лили сердито обернулась, взметнув волосами. Сириус заметил, что глаза у нее так и полнятся слезами, того и гляди из них выльется вся зелень. Губы были плотно сжаты, казалось, ее вот-вот порвет на части от желания высказать ему все.
— Всего хорошего, — под взглядами всех Джеймс шагнул к ней и крепко поцеловал ту руку, которой она его ударила. — Желаю счастья нахер.
С этими словами он развернулся и скрылся в толпе, которая тут же хлынула от него во все стороны, а Сириусу и Ремусу не осталось ничего, кроме как последовать за ним.
Преподаватели как раз прорвались на место схватки, и Сириус слышал возмущенное квохтанье профессора Стебль и высокий голос Джекилла. Можно было не сомневаться, что какая-нибудь добрая душа вроде Нюниуса обязательно на них настучит, но пока надо было дать Сохатому прийти в себя, иначе он и на преподавателей набросится.
— Садись, — они с Фрэнком силой усадили Джеймса за один из самых дальних и незаметных столов. — Какого хера, Сохатый, обязательно было делать это при всех?!
Не говоря ни слова и все еще кипя, словно котелок, Джеймс схватил кубок с медовухой и опрокинул в себя, но тут же мучительно застонал и схватился за разорванную губу.
Словно в насмешку над всем случившимся, играла веселая, заводная песня.
— Еблан, — бросил Сириус, отворачиваясь, чтобы Сохатый не понял, как жалко выглядит.
Ремус молча положил перед Джеймсом его очки.
— Хочешь свалить отсюда? — спросил Сириус после небольшой паузы.
Сохатый помотал головой и вцепился обеими руками в ножку кубка, нависая над ним с таким видом, будто больше всего на свете мечтал в нем утопиться. Точно так же он дулся на тыквенный сок после драки с Гансом-кондитером в двенадцать лет. Хоть что-то в этом мире не меняется.
Песня закончилась, и какое-то время в зале было слышно только смех и голоса.
А затем по залу вдруг туманом потекла совершенно другая музыка. Знакомая до дрожи музыка, которую в последнее время никто не решался играть на публике...
Люди стали оборачиваться.
Первым обернулся Слизнорт, лицо которого вытянулось, как у совы, обернулась Селестина Уорлок, обернулись все как один ученики и гости, потому что со сцены вслед за туманом донеслись раскатами грома ударные... а следом за ними — голос.
Человек, стоящий на сцене, казался совсем маленьким. И он не пел. Он как будто кричал, но голос его не был человеческим, ибо человеческие мышцы не способны издавать такие звуки...
Либо он подражал очень умело, либо... этого просто не могло быть.
В толпе поднялось волнение, все словно под гипнозом потянулись ближе к сцене, словно... мотыльки на огонь.
И Сириус тоже, хлопнув напоследок Джима по плечу, пошел вслед за толпой к сцене.
У микрофона стоял мужчина в длинном балахоне с капюшоном, из-под которого виднелась только нижняя часть лица и вьющиеся тонкие волосы.
Он пел, держась белыми руками за микрофон, и пел так отрывисто и отчаянно, словно от этого зависела его жизнь, словно он стоял один в темной комнате, а вовсе не на яркой освещенной сцене...
И когда он дошел до припева, то оторвал одну руку от микрофона и скинул капюшон.
Хаос. Истерика. Восторг.
Ему дала начало Алиса Вуд — в тот момент, когда упал капюшон, она громко завизжала и закрыла рот ладонями, а затем толпа... она закричала, забилась, заволновалась единым телом и хлынула к сцене, как прибой, но тут же ударилась о защитный барьер из чар и окружила Вогтейла, облепила со всех сторон...
А он продолжал петь так, будто ничего и не происходит, будто снова они все находятся на том страшном концерте в Каледонском лесу. И Вогтейл смотрел в глаза своей аудитории, улыбался ей, наклонялся над ней и протягивал к ней руки, так же, как тогда...
Сириус обернулся — только один человек не спешил пробиться вместе со всеми к сцене и потому сразу бросался в глаза.
Роксана стояла, прижимаясь к стене, и улыбалась, глядя на сцену так, будто Вогтейл пел лично для нее. И на секунду Сириусу и самому показалось, будто это так и есть, во всяком случае, за все то время, что Малфой училась здесь, он ни разу не видел на ее лице такой улыбки.
Ревность и ненависть схлестнулись в нем горячей волной и хлынули в голову.
А музыка все гремела.
