На пороге кухни появился майор Подгорный. После общения с Верочкой он выглядел совершенно успокоившимся, щеки порозовели, взгляд полон нетерпения. Надо полагать, спешил побыстрее отсюда убраться и хозяйку квартиры в наручниках увести.
– Мы имеем полное право задержать подозреваемую в отравлении мужа до выяснения всех обстоятельств.
– Я бы не стала торопиться, – глянула на него исподлобья Лунина.
Он уперся кулаками в узкие бока. Взгляд на подчиненную теперь был очень красноречив: выражал неприязнь и злобу.
– Можно вас на минуточку, товарищ майор?
Старший лейтенант Лунина прошла мимо Наташи в ее прихожую. Дверь за собой закрыла неплотно, и она отчетливо слышала, как девушка перечисляет майору серьезность доводов в Наташину пользу.
– Возможно, это след, майор, – закончила она громким шепотом.
– Ага! Ты, значит, по-прежнему настырно стоишь на том, что Лебедева убили?
– Да.
– А посмертное письмо? Он же собирался умереть!
– Да, собирался. Но, думаю, иначе. И тот, кто помог ему уйти в мир иной, не знал ни о его посмертных записках, ни о его помыслах. Его убили! И сегодня сообщник этой женщины, предположительно убийцы Лебедева, пытался отравить единственного свидетеля.
– Это твоя версия? – поинтересовался Подгорный, в голосе звучала насмешка.
– Да. И я ее озвучу полковнику уже завтра. Кстати, он велел докладывать мне о расследовании ему лично. Так что без обид!
– А с подозреваемой что делать? Дома оставить?
– Взять с нее подписку и…
В этом месте Лунина понизила голос до такого шепота, что Наташа, сколько ни напрягала слух, ничего не разобрала. Но подумала, что Лунина хочет приставить за ней наблюдателей. А она и не против. Наоборот, ей спокойнее.
Вдруг этот человек, узнав, что она осталась жива, решит повторить попытку?
Потом она подписала все документы, что ей подсунули. Проводила до двери сотрудников полиции. Тщательно заперлась, постояла минут пять у входа, бездумно рассматривая осенние ботинки Аркаши. Ботинки стояли, а тапочек не было. Аркашу увезли прямо в тапочках из-за стола, за которым он умер. В тапочках, шортах и футболке.
Наташа медленно прошлась по комнатам. Всего здесь касались чужие руки. Это было отвратительно. И, подойдя к окну в спальне, она влезла на подоконник и начала снимать шторы.
Три с половиной часа ушло у нее на уборку. Она мыла, чистила, пылесосила, перетряхивала и укладывала вновь по полкам и ящикам. Долго не решалась подойти к шкафу Аркаши. Все же подошла, распахнула его.
На плечиках ровный ряд свитеров, джемперов, рубашек, худи. Пиджаков он не носил. Не любил. На полках аккуратные стопки его белья, футболок, штанов – по большей части спортивных. Что ей теперь со всем этим делать? Куда девать? Зачем она его остановила? Пусть бы собирал вещи и уходил! И остался бы жив тогда. Не съел бы этой чертовой отравы. Все остались бы живы. Она же этого не ест.
Она закрыла дверцы шкафа, прижалась к ним лицом и расплакалась.
Ей нельзя было нервничать, нельзя было доводить себя до истерики, это сразу нагружало ее организм. Врачи предостерегали. Но она ничего с собой поделать не могла. Плакала и плакала. По Аркаше, по его оборвавшейся жизни, которую она вдруг начала считать беспутной. И даже мысли стучались: «Как глупо жил, так глупо и помер». Вспомнилось некстати, что Аркаша изменял ей. И с кем?! С глупой курицей, живущей по соседству. У которой вечно не было то соли, то сахара, то картошки с морковкой.
Интересно, а как долго все это продолжалось?
Наташа пошла в ванную, умылась ледяной водой, причесала растрепавшиеся волосы, отряхнула любимый бархатный костюм, запылившийся в момент уборки. Сняла ключи с крючка вешалки и вышла из квартиры.
Она звонила в ее дверь очень долго. И стучала, совершенно не заботясь, что уже третий час ночи и она нарушает покой граждан. Пусть не спят все! Ее жизнь разрушена в очередной раз. Первый раз – это когда она заболела. Второй раз – когда Аркаша завел интрижку с соседкой, а Наташа это благополучно пропустила. Третий раз – когда минувшим вечером за обеденным столом умер ее муж.
И теперь Аркаша мертв. Наташа ежится от горя и боли. А соседка спит. Напилась снотворного или успокоительного и спит себе в кроватке, которую делила…
К черту! Не хочется об этом думать. Вдруг пропало желание видеть заспанную Верочку. Выглянет сейчас из-за двери в своих шуршащих шелковых одеждах, с пухлыми губами, растрепавшимися кудряшками – милая, нежная. Не то что Наташа, исхудавшая и осунувшаяся за время болезни до неузнаваемости.
Только она повернулась, чтобы уйти к себе, как дверь открылась.
– Чего тебе?
Верочка не спала. Она все то время, которое Наташа посвятила генеральной уборке, пила. И продолжала пить, стоя на пороге своей квартиры, покачиваясь, с рюмкой водки в руке.
– Чего пришла? На часы смотрела? – поинтересовалась соседка заплетающимся языком.
Прозвучало вполне себе беззлобно.
– Просто… Просто хотела узнать…
