– Задумка, конечно, интересная, молодой человек – проскрипел старенький Семен Абрамович. – Но я, видите ли – ювелир, а не кузнец какой. А потом ви попросите подковать моими же изделиями какую-нибудь дурную белобрысую кобылу, она на таможне заржет и огорчит вас на много денег. Причем если вам эта история только омрачит отъезд, то меня таки она может премировать путевкой туда, откуда я вернулся в сорок восьмом и где мне не так шоб понравилось! Ферштейн?
– А откуда вы вернулись в сорок восьмом?
– Вот сразу видно, молодой человек, что вы не местный. – И, перейдя на идиш, уточнил: – Фун ванэн бисту гекумен, ингеле? [16]
Вопрос застал Марка врасплох – не то чтоб ответ на вопрос был большим секретом, но к своей досаде он вдруг ощутил, что ответить развернуто на мамелошн уже не сможет – сколько лет практики не было. Отдельно расстраивало, что несмотря на то что внешне он, казалось, уже совсем не отличается от рижан, да не абы каких, а успешных и денежных, в нем все еще вычисляют чужака.
– Витебск, – потупившись ответил он.
– Тоже хороший город, моя мама там родилась, – ответил ювелир и уже собрался найти общих родственников, но задетый за живое Марик его довольно бесцеремонно перебил:
– А как вы узнали, что я – не местный?
– О, это просто! Ты хоть и после войны родился, но все наши это из дома знают – возвращались мы в те годы из Сибири. Кто возвращался, конечно.
– Эвакуация?
– Если бы! Эвакуироваться из Риги было крайне сложно, совсем не все успели – несколько дней же всего было. А из Сибири возвращались депортированные, те, кого, как меня с родителями и еще тысячами наших, латышей, балтийских немцев, русских, поляков и другими, в вагонах для скота июньским утром сорок первого вывезли. Отцов, сразу как приехали, в трудовые лагеря загнали, оттуда мало кто вернулся – я ни одного не знаю, а нас «членов семей врага народа» – на поселение, и выживай там как хочешь, в голоде, холоде, без языка – русского же никто из нас не знал.
– Я правда не слышал об этом, извините, – смутился Марк.
– Ну, у вас в Витебске свой ужас был. Впрочем, у нас тоже – считай, что нам, депортированным, очень повезло – тех, кто остался, немцы растерзали.
– А почему же вы в сорок восьмом вернулись? Разве в сорок пятом вас не освободили?
– Освободили, но не всех. Понимаешь, там же каждый выживал, как мог. Вот, скажем, отец мой очень набожным человеком был, и соблюдал, и в синагогу ходил, а в том товарняке маме сказал… Нет, не сказал – велел, приказал даже… Я как сейчас помню – ночь, колеса стучат, в вагоне жутко холодно и воняет страшно – туалетов-то не было. Семьи друг к дружке жмутся. И татэ [17] мой говорит мамэ: «Голда, как приедешь – вещи выменяй и свиней заведи!» Мамэ аж вскрикнула, мол, ты с ума сошел?! А папа ей и объяснил, что она с девочками, сестрами моими, – жительницы городские, со скотиной обращаться непривычные, да и климат там такой, что неизвестно выживет ли птица, гусь, например. А если и выживет, что в том гусе есть, да и все равно если не будет шойхета, резчика нашего, гусь – такой же треф, как свинья. Тора же наша святая заповедует нам душу еврейскую спасать, так что не только заведи, но, как срок придет, попроси местных, чтоб заколоть помогли, сама ешь и детей корми, – так отец маме шептал, а я подслушивал.
– И что, завели? – не выдержал Марк.
– Завели, – вздохнул Семен Абрамович. – Не сразу, конечно. Поначалу полная неразбериха была – куда поселят, как жить. Мама первое время все о школе для нас хлопотала, от нее только отмахивались, пока женщина, к которой нас подселили, прямо ей не сказала – ты лучше думай, как их кормить, а то зимой в школу посылать некого будет. Как сказала – не знаю, женщина она неплохая была, как потом оказалось, но очень простая, никакого языка, кроме русского, не знала. А мамэ моя – идиш, латышский, немецкий, французский, а по-русски ни бум-бум. Жестами первое время изъяснялись, мама только потом русский освоила. Там же, от той женщины и ее соседок. Азохен вей [18], что это был за русский – ей уже позже объясняли, какие слова из выученных женщине говорить не пристало. Так вот, жестами, что ли, но втолковала ей тогда мама, что свиней завести хочет. Ульяна та аж руками всплеснула, а потом потащила куда-то. У нее, оказывается, и клеть во дворе была, для скота всякого мелкого, только пустая давно стояла, им, местным, и самим есть не очень что было. Спросила, есть ли у мамы деньги. К счастью, было немного – папа ей царские червонцы велел в подкладку пальто зашить.
«А царские червонцы – тоже дело!» – сметливо отметил про себя Марк и тут же устыдился неуместности этой мысли при таком разговоре. Вслух же спросил, купили ли свиней.
