– А как же, трех и купили, двух свиней и борова. Ходила за ними Ульяна сначала сама, потом и мама научилась. Они между собой договорились, что когда заколют – есть все вместе будем, не считаясь – мама со мной и сестрами и Уля со своими двумя ребятишками. Славные у нее детки были, мои сестры за ними присматривали. Так мы и жили одним домом, в трех комнатах две семьи, в одной Ульяна с детьми, в другой – мама с моими сестрами, а я как барин, хоть в проходной, но сам – вроде как мужик в доме. Было тогда мне, мужику, тринадцать. Это в Риге я очкариком-гимназистом был, такой еврейчик со скрипочкой, а там за любую работу брался, даже на лесоповале. Свиньи плодиться начали, я рад был ужасно – гешефт уже тогда умел чувствовать. Только к зиме моя радость поутихла – тетя Уля всю эту свиноферму в дом переселила. Не в комнаты, конечно, а в сени, только все равно вонь на весь дом стояла. Иначе померзли бы они, кормилицы наши. А следующим летом они и так все околели.
– Как так, зиму пережили, а летом околели?
– Да. Летом мама как-то утром на двор пошла, задать им. Уля так говорила «задать», как задачку по математике. Так вот, к клети подходит – а свиньи все дохлые валяются, и поросята тоже. Ох, голосили тогда женщины! И мама моя. Я умом-то понимал почему, но так это странно было – мама моя по хойзерам [19] рыдает и не просто плачет-причитает, а именно голосит, как баба деревенская. Ульяна тогда сказала, что не иначе добрые соседи свиней наших потравили.
– И как вы дальше жили?
– Да по-всякому. Мама за любую работу хваталась, ну и я тоже – мужик же. А еще мама вещи продавала, что из Риги с собой взяла. Взять можно было только один чемодан на человека, и я до сих пор помню, как папа с ней ругался – она в свой норовила комбинации всякие запихнуть, пеньюары, чулки и прочие женские глупости. Отец злился, говорил, теплое бери, а она отвечала, что теплое тоже положила, но оно столько места занимает, что много не возьмешь, а эти мелочи кушать не просят, вдруг на что выменять удастся. Ох и смеялся же над ней папа, а зря – комбинашки те золотыми оказались.
«Так, комбинашки я отсюда точно не повезу, вся таможня ржать будет, а мне под серьезный вопрос связи там на самом верху достали, стыда не оберусь!» – подумал Марк, вслух же спросил, кому в тайге могло понадобиться дорогое белье.
Впервые за этот разговор Семен Абрамович расхохотался.
– Так это мы с тобой знаем, что это белье! А там жены офицерские как одну увидели, чуть не передрались за такое роскошное вечернее платье. Шелк же чистый, это невооруженным глазом было видно, а что из шелка белье можно шить, бабоньки не догадались, у них в колхозах, видать, таких излишеств не было, теперь же офицерками стали – надо в солидном с мужьями в местный клуб на танцы ходить.
Представив расфуфыренных дамочек, при макияже и наверняка жемчуге, но в комбинации вместо платья, рассмеялся и Марк.
– Что, серьезно, так на танцы и ходили?
– Да я сам свидетель! Мама моя, когда первую комбинацию продала в десять раз дороже, чем рассчитывала, понять не могла, за что ей такое счастье и почему две женушки военных так за ту мануфактуру спорили, что она боялась, не порвали бы. А как-то в воскресенье заходит к нам Лига, тоже из ссыльных, наша, латвийская, из Цесиса, и говорит – пойдем, мол, в клуб, там сегодня танцы. Я, конечно, отказался, не пустят же, не положено, это как же – чтоб мы, враги народа, и с начальством того народа под одной крышей?! Она только посмеялась: «Глупенький, конечно, мы в сам клуб не пойдем, но под окошечком постоять можем, посмотрим. – И хитро так добавила: – Обещаю, тебе будет весело!» Ну, пошли мы к клубу, обошли с другой стороны, чтоб не у парадной двери околачиваться, и подглядываем. Там как раз танцы были. Смотрю, дамы нарядные, разодетые, только скорее раздетые, чем одетые. Ну, думаю, мода такая, война все ж, ткань, видно, трудно достать, вот и шьют себе платья в пол, но на бретельках. А Лига подначивает: «Ну, как тебе их туалеты?», я ей ответил, мол, я ж парень, не очень в этом разбираюсь, но мода у них странная. «Ага, странная! – захихикала Лига. – Вот на той – мамы моей комбинация. А у этой, жены самого главного офицера, видишь, какое шикарное платье с лебяжьим пухом?» Я уже подвох чувствую, но еще толком не понимаю, я же никогда такого нижнего белья не видел – мама и сестры при мне не раздевались, у нас дома на Элизабетес прислуга даже стирала и сушила отдельно их вещи и наши с папой, мужские.
