Марио Варгас Льоса — всемирно известный перуанский романист, один из творцов «бума» латиноамериканской прозы, несомненный и очевидный претендент на Нобелевскую премию, лауреат так называемого «испанского Нобеля» — премии Сервантеса, премий Ромуло Гальегоса, «Гринцане Кавур», «ПЕН/Набоков» и других. Его книги «Город и псы», «Зеленый дом», «Тетушка Хулиа и писака», «Война конца света», «Нечестивец, или Праздник Козла», «Похождения скверной девчонки», «Похвальное слово мачехе» всякий раз становились мировыми сенсациями. Романом «Тетради дона Ригоберто» Варгас Льоса завершает сюжет «Похвального слова мачехе». Те же герои — стареющий эстет и эротоман, его красавица жена и ее пасынок, ангел-бесенок, камень преткновения и соблазна — пускаются в эротические авантюры, заставляющие читателя вспомнить сказки «Тысячи и одной ночи». В «Тетрадях…» автор решает и серьезную художественную задачу — создает грандиозный поэтически-музыкально-живописный ансамбль, подлинный храм Эроса.
О, когда человек мечтает –
он бог, но когда рассуждает –
он нищий…[1]
Да, признаюсь, я не вижу вокруг себя
ничего такого — разве что во сне и в мечтах, –
к чему бы я мог прилепиться душой…[2]
В дверь позвонили, донья Лукреция пошла открывать и застыла на пороге: на фоне скрюченных седых олив Сан-Исидро в проеме воссияла златокудрая головка синеглазого Фончито.
Земля ушла у нее из-под ног.
— Я так соскучился по тебе, — пропел знакомый голосок. — Ты до сих пор на меня сердишься? Я пришел просить прощения. Ты ведь меня простишь?
— Это ты? — Донья Лукреция вцепилась в дверной косяк, пытаясь опереться о стену. — И у тебя хватило наглости сюда явиться?
— Я сбежал из академии, — продолжал мальчик, доставая альбом для рисования и цветные карандаши. — Я ужасно по тебе скучал, правда. А почему ты такая бледная?
— Господи, господи. — Донья Лукреция задрожала всем телом и рухнула на стоящую у стены скамью в колониальном стиле. Бледная как полотно, она прикрыла рукой глаза.
— Не умирай! — воскликнул перепуганный Фончито.
И донья Лукреция, почти теряя сознание, увидела, как худенький мальчишка перепрыгнул через порог, захлопнул дверь, рухнул на колени и принялся гладить ее руки, заклиная:
— Только не умирай, не падай в обморок, ну пожалуйста.
Невероятным усилием донья Лукреция взяла себя в руки, сделала глубокий вдох и заговорила. Каждое слово она произнесла очень медленно, опасаясь, что голос дрогнет:
— Со мной все в порядке, не беспокойся. Просто меньше всего на свете я ожидала увидеть здесь тебя. Как ты посмел? Совсем потерял совесть?
Фончито, стоя на коленях, пытался поцеловать мачехе руку.
— Скажи, что прощаешь меня, — умолял он. — Скажи, ну скажи, прошу тебя. Без тебя наш дом стал таким пустым. Знаешь, я иногда следил за тобой после уроков. Я бы давно пришел, но все никак не решался. Неужели ты никогда меня не простишь?
— Никогда, — твердо ответила донья Лукреция. — Нет тебя прощения, негодяй.
Но, вопреки этим словам, ее большие темные глаза с любопытством и сочувствием, почти с нежностью, смотрели на разметавшиеся в беспорядке светлые кудри, голубые жилки на шее, кончики ушей, забавно торчащие среди золотых завитков, худенькую фигурку, затянутую в синий пиджачок и серые форменные брюки. Ноздри женщины щекотал мальчишечий запах — запах футбольных сражений, мороженого и тянучки от Д'Онофрио, слух ласкали звонкие переливы знакомого голоса. Донья Лукреция перестала вырываться, и Фончито тотчас принялся покрывать ее руки стремительными мелкими поцелуями.
— Я так тебя люблю, — похныкивал он. — И папа тоже, хоть ты и не веришь.
В коридоре, ведущем в кухню, появилась Хустиниана, гибкая, проворная смуглянка в цветастом халате и косынке. Увидев разыгравшуюся в прихожей сцену, она так и застыла на месте с метелкой в руках.
— Молодой Альфонсо! — пробормотала потрясенная девушка. — Фончито! Не может быть!
— Вообрази! — подхватила донья Лукреция, стараясь, чтобы в голосе звучали презрение и гнев. — У мальчишки хватило наглости сюда явиться. Подумать только, он сломал мне жизнь, нанес Ригоберто такой чудовищный удар. А теперь валяется в ногах и проливает крокодиловы слезы. Ты когда-нибудь видела подобное бесстыдство, Хустиниана?
Но и сейчас она не решалась оттолкнуть рыдающего мальчика, и тот продолжал исступленно целовать ей руки.
— Шли бы вы домой, молодой Альфонсо, — проговорила служанка, от волнения сбиваясь с «ты» на «вы». — Видишь, до чего ты довел сеньору? Ступай прочь, Фончито.
— Я не уйду, пока меня не простят, — простонал Фончито, уткнувшись в ладони доньи Лукреции. — За что ты на меня набросилась, Хустита? Тебе-то я что сделал? Я ведь и тебя очень люблю; когда ты ушла, я всю ночь проплакал.
— Замолчи, негодник, я не верю ни единому твоему слову. — Хустиниана осторожно поправила донье Лукреции волосы. — Принести вам чего-нибудь выпить, сеньора?
— Стакан воды, пожалуй. Не волнуйся, теперь мне лучше. Просто, когда я увидела этого сопляка, во мне все перевернулось.
И только теперь она осторожно высвободила руки. Фончито собирался с силами перед новой порцией стенаний. Его глаза покраснели, на щеках остались мокрые дорожки. Из уголка рта тянулась ниточка слюны. Сквозь застилавшую глаза пелену донья Лукреция украдкой рассматривала тонкий прямой нос, четко вылепленные губы, ямочку на маленьком надменном подбородке, белоснежные зубы. Внезапно женщине захотелось надавать маленькому негодяю пощечин, исцарапать его ангельское личико. Лицемер! Иуда! Она была готова вцепиться зубами мальчишке в горло, напиться его крови, подобно вампиру.
— Отец знает, что ты здесь?
