— Ну, вот и славно. Ступай в мой шатер. Отныне он принадлежит тебе, Агделайда. Туда доставят еду, питье, нагретую воду для омовений и одежду. Мы недавно отбили у немцев купеческий обоз. Там были кое-какие платья. Не для княжеских хором, правда, шитые, зато чистые и не рваные.
— А мой… э-э-э, спутник? — Аделаида растеряно взглянула на Бурцева.
Вспомнила, наконец!
— С ним у меня будет особый разговор.
Освальд повернулся к лучникам:
— Уведите княжну, и позаботьтесь о ней. Поставьте стражу у шатра. Проследите, чтоб никто туда не совался. И не высовывался тоже.
Как только Аделаиду вежливо, но настойчиво впихнули за полог шатра, от взгляда добжиньского рыцаря повеяло неприязненным холодком.
— Кто ты? Отвечай! — с Бурцевым рыцарь говорил не столь любезно, как с княжной.
Кто он? Представиться по форме? Имя, фамилия, должность, звание и… и год рождения? Так ведь этот Освальд юмора не оценит. Лучше уж придерживаться легенды, которую невольно сочинила польская княжна. Безопаснее будет.
— Вацлав, — ответил Бурцев. — Ополченец.
Жутко хотелось жрать, от ремней, накрученных Богданом, ныли руки.
— И чьего же ты войска ополченец, Вацлав? — рыцарь, казалось, не замечал страданий пленника и, явно, не намеревался ни угощать его, ни развязывать.
— Клеменса, — угрюмо соврал Бурцев, — Владислава Клеменса. Я послан чтобы…
— Кто твой сотник? — перебил Освальд.
— Сотник? — да откуда ж ему знать сотников Краковского ополчения!
— А десятник?
— Я шел в бой под прямым командованием Владислава Клеменса, — брякнул наудачу Бурцев.
— Вот как? — рыцарь скривился в усмешке. — Очень интересно…
Блин! Похоже, сморозил глупость. Допросы вести этот добжинец умел не хуже иного дознавателя.
— К моему отряду, да будет тебе известно примкнуло много народа. Разного народу, Вацлав.
Освальд поискал кого-то взглядом, громко окликнул человека со свежим шрамом на пол-лица и в добротной кольчуге двойного плетения:
— Янек!
Крутая кольчужка. Абы кто щеголять в такой не станет. Да и делалась сразу видно — на заказ, по размеру. Сидит, вон, как славно. Знатный, видать, пан этот Янек.
— Ты ведь знал тех, кто бился под личным началом краковского воеводы, Янек? — к человеку со шрамом рыцарь обращался почти как к равному.
— Да, я служил при воеводе и был знаком со всеми его дружинниками.
— Этот вот ополченец утверждает, что он тоже состоял в дружине Владислава Клеменса, — недобро хохотнул добжиньский рыцарь.
Янек нахмурился:
— В дружину воеводы никак не мог попасть ополченец. Я не знаю этого человека. В первый раз вижу.
Освальд кивком поблагодарил Янека и вновь повернулся к Василию:
— Итак, ты меня обманул, Вацлав. Больше делать этого тебе не советую. — рыцарь демонстративно положил ладонь на эфес меча. — Повторяю вопрос. Кто ты?
Бурцев вздохнул. Что он мог ответить?
— Случайный попутчик княжны.
— Попутчик? — пальцы рыцаря сжали рукоять меча, клинок наполовину вынырнул из ножен. С обнаженной стали брызнули солнечные зайчики. — Опять лжешь, Вацлав? В бою у трех сосен мой оруженосец видел, как ты надел на дочь Лешко Белого какие-то диковинные кандалы, бросил ее на лошадь и увез совсем не так, как положено возить княжну. Кому ты хотел отдать свою добычу, попутчик? Конраду? Казимиру? Тевтонам?
— Я лишь хотел уберечь княжну, — скрипнул зубами Бурцев.
— От кого?
— От татар, что охотились за ней. И от твоих разбойников тоже.
— Мы не разбойники! — лицо Освальд перекосилось от ярости. — Хоть и громим мазоветские, куявские, тевтонские и татарские отряды да обозы, но лиходеями нас называть не смей, Вацлав! Беженцев мы не трогаем, а воюем только с врагами Польши и их приспешниками.
Партизаны, значит. Впрочем, какая разница — погибать ли от рук атамана разбойничьей шайки или от меча благородного рыцаря-партизана. Смерть — она и в Африке смерть. И в Польше тринадцатого столетия тоже…
— А что касается татар, — продолжал Освальд, совладав с гневом, — так язычники в этот лес вообще не заходили. Их богопротивное Измайлово племя движется сейчас в сторону Вроцлава по княжескому такту. Это совсем в другой стороне.
— Но как же всадники в масках? — удивился Бурцев.
— В этих что ли? — рыцарь небрежно кивнул в сторону ближайшего навеса.
Там, в куче скарба, трофейного оружия и тюков с фуражом валялось несколько незамеченных ранее Бурцевым «тартарских» личин. Прямо на него уставилась прислоненная к треснувшему щиту маска с двумя тщательно намалеванными клыками. Знакомая маска.
— Под ней прятал лицо Якуб Одноухий — пояснил Освальд. — Правая рука Казимира Куявского, исполнявший со своей шайкой самые грязные поручения князя. Вот уж кто истинный лиходей и разбойник. Когда-то я лично отсек ему ухо. А вчера — голову. Такой головы не жаль. Хоть и польская она, но поганая.
— А маски? Зачем маски-то? — не мог взять в толк Бурцев.
