— Да чтоб не узнали! Якубу и его людям нельзя было отбивать Агделайду для Казимира Куявского с открытыми лицами. Не добре это, когда поляки поляков же избивают и увозят польскую княжну силой. А ну как пойдут слухи? Если же станет известно, что на беженский обоз и кнехтов Агделайды напал татарский разъезд — так то совсем другое дело. Потому и искали княжну куявцы, нацепив демоновы личины и прикинувшись язычниками. Но такие личины, Вацлав, могут обмануть, смутить и напугать только того, кто ни разу не видел настоящих татар. А я их видел и не единожды вступал с ними в схватку. Хорошие они воины, но на демонов, вопреки молве, не похожи и масок таких не носят.
Бурцев кивнул. Он и сам сомневался, что всадники, охотившиеся за Аделаидой — настоящие татары. Но почему Освальд тоже начал поиски княжны? Откуда этому усатому добжинцу стало известно, что за важная птица залетела в здешние глухие леса?
— А как ты узнал о княжне, пан рыцарь? — напрямую спросил Бурцев.
— Было кому рассказать, Вацлав, — снова нехорошо усмехнулся Освальд. — И о знатной панночке, и о княжеском гербе на ее повозке — белом коронованном орле в красном поле. Не ты ведь один спасся из обоза, на который напал Якуб Одноухий.
Разве? Вроде бы «маски» беспощадно вырубали всех — от мала до велика.
— Есть у меня один свидетель, есть, — заверил Освальд. — Вон он, у огня сидит.
Возле костра, где жарилась кабанья туша мелькнула рыжая голова.
— Яцек! — позвал Освальд.
— Тартарин он, пан рыцарь, как есть тартарин! — испуганно бормотал издали беззубый землепашец. Даже к связанному Бурцеву Яцек приближаться опасался. — Колдун языческий! С ним мужики из нашего ополья справиться не смогли.
— Правда? — рыцарь взглянул на пленника другими глазами. С уважением что ли… — Ну-ну… Ты ведь, Вацлав, и трех лучников дядьки Адама тоже раскидал как щенков. Ох, сдается мне, не простой ты ополченец.
Бурцев пожал плечами. Освальд продолжал:
— Что ж, я готов поверить, что ты действительно не вез княжну к куявцам, мазовцам или тевтонам, хотя и мог получить за Агделайду такую награду, что век горя бы не знал…
При слове «награда» Яцек насторожился. Глаза полыхнули алчным блеском, а уши… Уши под взлохмаченной рыжей шевелюрой аж ходуном заходили.
— Да, пожалуй, я в это поверю, — продолжил Освальд, — но лишь потому, что против тебя, Вацлав, выдвигается не менее серьезное обвинение. Яцек утверждает, что ты — пособник Измаиловых сынов, безбожников и язычников, извергнутых адовой бездной. Если он прав, то, выходит, именно им ты хотел отдать Агделайду Краковскую.
— Ничей я не пособник и никому отдавать княжну не собирался, — устало возразил Бурцев. — Она направляется к Сулиславу — брату краковского воеводы. Я всего лишь ее сопровождаю.
Яцек внимательно слушал. Настолько внимательно, что Бурцев мысленно обругал себя: не стоило, наверное, сильно болтать в присутствии рыжего.
Польский рыцарь о чем-то крепко задумался.
— Вообще-то у тебя есть возможность доказать правдивость своих слов, Вацлав, — наконец заговорил он. — Кто-нибудь другой приказал бы тебя повесить сразу…
«Ну, это мы уже проходили!» — Бурцев вспомнил гонца Генриха Благочестивого и его краткое «вздернуть».
— … но я в подобных делах больше полагаюсь не на скоропалительное решение смертных судей, а на высшее провидение. Законы Польской Правды позволяют обвиняемому уповать на Божий Суд. И я спрашиваю тебя, Вацлав, согласен ли ты подвергнуться испытанию и доказать свою невиновность на этом суде?
— А если откажусь?
— Тогда — петля. Без всякого суда.
Бурцев понятия не имел, в чем заключается Божий Суд по Польской Правде тринадцатого века. Однако неведомое испытание все ж таки предпочтительней верной смерти. Может быть, перед Божьим Судом полагается накормить обвиняемого или хотя бы развязать ему руки.
— Согласен. Валяй, Освальд, суди.
— Прекрасно! Обойдемся без лавников[5] и коморников[6]. Я не прибегал к их помощи, когда разбирал жалобы на землях Взгужевежи, не потребуются они мне и здесь.
Освальд заметно приосанился. Пан явно страдал от комплекса непризнанного юриста и намеревался использовать представившуюся возможность поиграться в правосудие. А может быть, у этой лесной братии просто нет других развлечений, и Божий Суд, чем бы он там ни был, для них — единственное доступное шоу?
— Божий Суд! — громогласно провозгласил Освальд. Обнаженный меч в его руке взметнулся к небу.
— Божий Суд! Божий Суд! Божий Суд! — загомонили лесные воины. Все побросали свои дела. Даже повара, плеснув на угли водой, оставили вертел с недожаренной тушей вепря.
Не прошло и трех минут, как вокруг Освальда и Бурцева столпились обитатели лагеря. Пропускать Божий суд не хотел никто. Не повезло только лучникам дядьки Адама — им надлежало сторожить княжну в шатре.
Радостный галдеж прекратился, стоило Освальду еще раз взмахнуть обнаженным мечом. Наступила тишина. Голос рыцаря зазвучал громко и торжественно:
— Вацлав, ты не желаешь признавать обвинения в пособничестве язычникам, так ли это?
— Так.
— И ты не можешь выставить перед судом свидетелей в свою защиту?
