Либо снотворное оказалось сильным, либо вместе с усталостью, которой, наконец, могла поддаться, так быстро подействовало, но я не слышала, как из моих комнат уходили люди. Последнее, что запомнила, — разговор Брэма и лекаря. Они говорили тихо, но прямо под дверью в спальню.
— Доктор, я обратил внимания на Ваши слова «хочется думать, что это усталость». Если это не усталость, то что? — голос брата прозвучал жестко и твердо.
— Я не хочу лукавить, Ваше Величество. Я надеюсь, что, вопреки картине и общему впечатлениею, это только усталость. Потому что ее можно излечить. Быстро и бесследно.
Брат помолчал, прежде чем ответить:
— Тогда я тоже буду надеяться, что это только усталость.
Почему-то считала, что сон, вызванный лекарством, будет без сновидений. И была рада ошибиться. Мне снился Арданг, зеленые холмы с рядами хмеля и винограда, водопад Рудун и луга. Снилась Ромашка, тащившая крытую телегу. Я сидела на облучке, а рядом был Ромэр. Он обнимал меня за плечи и, прижавшись щекой к моей голове, молчал, как и я. Слова только мешали бы. В тот момент мы не просто были вместе, мы существовали друг для друга. Тогда я была счастлива.
На третий день прописанного доктором покоя я отослала кормилицу в северное крыло. Боялась, что без ее надзора за Аримом будут хуже следить. Меня и без ее несколько чрезмерной опеки еще долго никто не тревожил. Даже отчим, которого кормилица в первые два дня твердо, даже грубо отослала. А я, прислушиваясь к ответу Дор-Марвэна, удивилась покладистости регента. Нет, он не чувствовал своей вины, об этом и речи быть не могло. Он же считал себя во всем правым, а меня — жертвой ужасного содержания у похитителей. Слышала, как он клялся кормилице, что обязательно накажет Леску и Керна. «Они наверняка держали ее в каком-нибудь сыром каменном подземелье. Разумеется, ее здоровье пошатнулось. Но я уверен, она поправится в скором времени», — повторял он кормилице снова и снова. Я почти не удивилась, когда ощутила главенствующую эмоцию Стратега — его заботу обо мне, даже боязнь потерять любимую дочь. Поэтому неожиданностью не стали красиво оформленные корзинки с фруктами, которые каждое утро присылал отчим, и книги на верейском и муожском, которые Дор-Марвэн тщетно надеялся вручить лично. Вначале на страже моего спокойствия стояла грозная кормилица, а потом удивительно жесткая и несгибаемая Винни, казавшаяся мне прежде легко поддающейся влиянию.
За шесть отведенных мне небом дней отдыха я действительно пришла в себя, смогла собраться с мыслями. Утешительными они не были. Положение мое, как и прежде, оставалось безвыходным.
Постоянная пытка медальоном вымотала меня, истощила силы, оставшиеся после непростой дороги в Ольфенбах. Я понимала, что в ближайшие дни трудностей лишь прибавится, станет сложней бороться с амулетом. Поэтому не теряла надежды, что небеса избавят меня от мучений и как можно скорей завершат этот фарс покорности. Было безумно жаль Брэма, но я знала, что его внутренний стержень поможет брату пережить мою смерть.
Брэм сдержал данное слово и каждый вечер приходил в башню. Мы ужинали, он рассказывал, как прошел его день. В беседах старался даже вскользь не упоминать отчима. Через медальон я чувствовала постоянное недовольство Стратега пасынком. Оно оставалось на одном уровне. Из этого делала вывод, что новых ссор между регентом и королем не возникало. Эти догадки подтверждала и баронесса Лирон, навещавшая меня каждый день около полудня. По ее словам Дор-Марвэн и Брэм старательно избегали друг друга. А отсутствие на прошедшей неделе приемов и балов лишь сыграло обоим на руку.
Брат с готовностью отвечал на все вопросы о делах Шаролеза, без удовольствия говорил о Муоже и замыкался, если я осмеливалась спросить об Арданге. Чаще всего в ответ слышала:
— Я разбираюсь с делами. Их много накопилось.
Я даже не обижалась на одинаковые ответы. Брат не мог знать, как я ждала любых новостей из Арданга, как надеялась услышать хоть малейший намек на сведения о Ромэре. И в который раз сожалела о том, что новости доходят с большим опозданием.
Но Брэм об Арданге не говорил, а утешение неожиданно нашло меня в лице Винни. На шестой день она напевала мелодию. Знакомую мелодию. Одну из наиболее успешных баллад о Короле и его Ангеле. И по взглядам, которые на меня изредка бросала служанка, я поняла, что текст девушке известен, а соответствующие выводы уже сделаны. Это радовало. Мне нравилось, что правда начинала постепенно просачиваться не только в Шаролез, в Ольфенбах, но и во дворец.
Утро седьмого дня принесло долгожданные новости из Арданга. Гонец прискакал с посланием из Корла, одного из портовых городов Арданга. Жизненный путь этой короткой записки был извилистым. Вообще поразительно, что письмо так быстро достигло Ольфенбаха. Хотя, признаться, даже тогда меня не удивило, что письмо было только одно.
