Мы не придумали другие имена себе. Просто по негласной договоренности на людях использовали безликие «дорогой», «любимая» и прочие эпитеты. Это всегда, и тогда, и после, казалось правильным. Даже сделав над собой усилие, не могла представить, что называю Ромэра как-то иначе. И, вспоминая, как он произносил мое имя, понимала, что спутник тоже не мог по-другому.
Ромэру удалось довольно быстро убедить командира в нашей неприметности. К концу завтрака стражники уже шутили, а вскоре и вовсе ушли. Я знала, что нас запомнят в любом случае. И была благодарна Ромэру за то, что он постарался остаться в памяти раскованным весельчаком-балагуром, говором похожим на трактирщика, а манерой построения фраз — на командира. То есть совершенно и абсолютно «своим парнем». А «своих парней» подозревают не в первую очередь и так просто не выдают.
«Муж» отдельно расплатился за завтрак, похвалив вкусную еду, а потом очень удивил меня, спросив у трактирщика, как пройти к церкви. Прежде не замечала за Ромэром желания посетить храм. Хозяина такая набожность порадовала, и он с готовностью объяснил дорогу.
Каменная церковь была изящной и казалась хрупкой. Особенно на фоне тяжеловесных домов, расположенных по соседству. Кованые створки дверей украшали изображения животных и растений. Довольно необычно, чаще всего предпочитали изображать сонм святых или нескольких поучающих толпу пророков. И выполнялись подобные картины так, чтобы полностью оценить работу мастера можно было, закрыв дверь в церковь. А здесь каждая створка была самостоятельной картиной. Под Деревом духа, олицетворяющем стержень веры, соединяющей воедино прошлое, настоящее и будущее под божественным покровительством, паслись длинноногие лани. Склонялись друг перед другом в танце журавли. Лежали праздные львы, стояли тучные коровы. Мастера даже изобразили рыб и лягушек, летучих мышей и сов. Дверь окаймляли две переплетающиеся в верхней точке виноградные лозы. Колонны на углах, выполненные в виде оплетенных плющом деревьев, витражные окна… Честно говоря, не ожидала увидеть в захолустном городке такое красивое кружевное здание.
В церкви было прохладно, тонко пахло привычной смесью аниса, баевого масла, кипариса и сандала. Именно эти ароматы, чувство покоя и защищенности возникали в сознании, стоило подумать о храме. В церкви было пусто, служба закончилась часа полтора назад. Да и день не выходной, странно было бы увидеть здесь кого-нибудь кроме священника в это время. Оглядевшись, заметила у входа пропитанные разными маслами палочки в красивых узорных вазах из белого мутного стекла. Вчиталась в витиеватые надписи, пытаясь определить, в каком сосуде хранятся нужные. И не удивилась тому, что мы с Ромэром одновременно потянулись к палочкам с кипарисовым маслом. Ведь их зажигали, когда просили Бога о защите, покровительстве.
Горелка, выполненная в виде красного дракона, трепещущее пламя лижущее конец палочки. Сероватый дымок тянущийся ввысь, к сводчатому потолку, к специально сделанным отдушинам. Пусть и моя мольба о защите для Ромэра и для себя так же легко поднимется к небесам… Пусть моя молитва будет услышана…
Арданг, проводив взглядом дымок от своей палочки, не говоря и слова, протянул мне руку. Я вложила в его ладонь свою. Ромэр чуть сжал мои пальцы, ободряюще улыбнулся и повел вглубь храма, выбирать подходящее место для наших палочек.
Я задумалась, обращая больше внимания на тлеющую в руке палочку, чем на привычные с детства изображения пророков и святых. Наверное, поэтому так удивилась и смутилась, когда почувствовала на себе тот взгляд. Высокий красивый мужчина с жестким и оценивающим взглядом черных глаз рассматривал меня без презрительности и надменности. А мне показалось, он заглядывает в самое сердце. Я так растерялась, что не сразу сообразила, что смотрю на роспись, на изображение Секелая. Ангел Секелай был единственным из четырех старших ангелов, которого исключительно редко изображали в церквях. В некоторой степени это было понятно. Вот так вдруг напороться на внимательный, пронизывающий взгляд ангела-воина — это, мягко говоря, неприятно. Грозный чернокрылый ангел-судия, чьи холодные проницательные глаза, казалось, насквозь видели каждого. Словно не существовало ни одного помысла, который мог бы укрыться от Секелая и Господа.
Это изображение ангела оказалось редкостью во всех смыслах. Оно было выполнено мастерски и с любовью к этому ангелу. А еще роспись показывала Секелая не как Весовщика наших дум и деяний, но как Защитника. Левая рука ангела покоилась на рукояти меча, на черном металле доспеха слева тускло отблескивало красным чеканное изображение грозди рябины, — символ Секелая. А правым крылом ангел прикрывал чуть размытую фигуру стоящей перед ним испуганной девушки.
