Однако Зелионко никто и не предупреждал о возможном аресте. Просто ранее он отъехал на прииск Успенский, где и заночевал. Чистая случайность и уберегла его от беды в эту ночь.
Возвращался Лепин с солдатами, Галкиным, Мальковым и судьёй Рейном в удручающем настроении. Разбуженные рабочие вывалили на улицу. С возмущениями сопровождали они до самого поезда виновников ночного беспокойства, требовали немедленно отпустить арестованного Мимоглядова.
Приисковые собаки словно сорвались с цепи, визжали и лаяли до хрипоты, как будто тоже проявляли своё отношение к происходящему. Рабочие не обращали внимания на собак, Лепина же раздражали, наверное, более чем сами рабочие. Ему так и хотелось для усмирения возмущённой толпы пальнуть по какой-нибудь лающей псине. Но он побаивался, дабы полагал: рабочие восприняли бы выстрелы как устрашение оружием против них, разнесли бы звуки стрельбы во все концы, якобы палили по людям, а потом оправдывайся перед начальством о своей неуместной выходке.
После сдачи Мимоглядова под охрану, прежним составом двинулись на близко прилегающие в низине прииска бараки, где, по сведениям Галкина, находился помощник Зелионко – Быков, и арест его был необходим.
При арестах выборных на Надеждинском, Васильевском и Андреевском жандармы не обнаружили у рабочих каких-либо бумаг, взывающих против властей и царя, кроме как черновиков требований, что рабочими обсуждались на собраниях.
В нижних казармах прииска рабочие, узнавшие о причине появления жандармов, так же озадачились, отчего стали бросать в адрес непрошеных гостей слова возмущения.
– Так что же вы выборных-то хватаете?! Берите и баб с ребятишками! Ничего в вас святого нет! Чтоб вы сгинули, как сила нечистая! И вправду, хватайте баб-то да детей, что ж вы?! – неслась со всех сторон людская озлобленность.
К поезду исполнители арестов вернулись задолго до начала рассвета.
Состав тронулся, и Лепин с облегчением вздохнул:
– Вот и хорошо, завершили эти неприятные поручения. А то, что членов стачкома не удалось взять, так это дело предстоящего и недалёкого будущего. Я думаю, арест и этих выборных усмирит рабочих.
– Кто знает, кто знает… – без уверенности в голосе ответил судья Рейн. – Боюсь, как бы аресты не вылились в массовый протест и тогда людей не остановить.
– Разделяю ваше предположение. И, возможно, так и произойдёт, и тогда без кровопролития не обойдётся. Это произойдёт, непременно произойдёт, уж слишком озлоблены забастовщики, – ответил штабс-капитан. – Вы знаете, если бы рабочие попытались задержать поезд, я бы дал команду солдатам стрелять!
– В таком случае я очень рад, что этого не произошло, – вздохнув, ответил Рейн.
Лепин промолчал, находясь в весьма возбуждённом состоянии, ему захотелось успокоиться. Больше всего его желанием было, как можно подальше оказаться сейчас от приисков, поскольку боялся явно выраженного недовольства рабочих. Он видел их лица с нескрываемым отношением к нему, судье и исправнику. Он ощущал: ещё немного – и рабочие готовы были двинуться толпой в защиту арестованных, это реально пугало штабс-капитана.
Забегая наперёд, скажем читателю, его опасения в этот просыпавшийся апрельский день – четвёртое апреля, были ненапрасными. Только Лепин не знал, что после его отъезда с приисков возмущения рабочих действительно перерастут в массовые выступления, которые закончатся для них трагически, и в чём он, штабс-капитан Лепин, примет самое непосредственное в этом участие. А поэтому пока ещё ничего даже не предполагая, Лепин со своими солдатами приближался на поезде к Бодайбо. Рассвет над городом только лишь начал давать о себе знать.
Разнеслась молва об арестах выборных по приискам с неимоверной быстротой. Возмущения людей нарастали и слышались повсюду. Рабочие толпами обсуждали ночные визиты жандармов, их самоуверенные и наглые выходки.
Стихийно собирались горняки на приисках на собрания для выражения негодования, обсудить: как же так, при спокойном характере забастовки власти арестовали ни в чём не повинных людей – выборных, которых рабочие, наделив полномочиями, доверили им встать в защиту всеобщих прав?
Проснувшийся Андреевский загудел, словно пчелиный улей. Ещё поезд не скрыться за поворотом долины речки Бодайбинки, а рабочие уже в предрассветных сумерках большим числом народа собрались посреди прииска. Со всех сторон слышались протесты:
– Это что ж получается, где ж тут предел?!
– Вот ответ на наши требования! Начхать власти хотели на требования!
– А гарантии?! Гарантии тоже им не указ!
– Выборных арестовали! Это ж куда полезли!
– Ночью в казармы с солдатами вваливались!
– Аресты! Долой аресты! Свободу выборным!
– Свободу! Свободу выборным!
Эмоции негодований людской толпы нарастали, словно снежный ком.
На возвышение поднялся один из рабочих и выкрикнул:
– Мужики! Я так своим умом раскидываю, раз мы скопом избрали выборных, то и скопом надо их нам и вызволять из-под аресту!
– Правильно говоришь!
– Дело предлагаешь, Митрич!
– Вызволять! Всем прииском надо итить к Тульчинскому! Токо он, можа, и поможет чем! – выкрикнул другой рабочий.
