Ей было одиноко и холодно сейчас в сейшане, но все же не так холодно и одиноко, как в ту ночь. Он не стал задерживаться, раз она согласилась его отпустить. Она встала, оделась и помогла ему сложить немного вещей. Он наотрез отказался взять серебро. Она собрала маленькую сумку с едой для его первого завтрака на заре, на долгой и одинокой дороге. В дверях, во тьме летней ночи, они без слов прильнули друг к другу. Никто из них не плакал, словно оба понимали, что время слез миновало.
– Если богини и бог благосклонны к нам, – сказал Баэрд, – мы наверняка снова встретимся. Я буду думать о тебе каждый день, всю жизнь. Я люблю тебя, Дианора.
– А я тебя, – ответила она ему. – Думаю, ты знаешь, как сильно. Пусть Эанна освещает твой путь и приведет тебя домой. – Вот и все, что она сказала. Больше ничего не пришло в голову.
После того как он ушел, она сидела в гостиной, завернувшись в старую материнскую шаль, и невидящими глазами смотрела на пепел вчерашнего огня, пока не взошло солнце.
К тому времени она уже решила, что будет делать.
Приняла решение, которое привело ее сюда, спустя все эти годы, в эту одинокую постель в ночь Поста, отданную призракам, когда ей не следовало оставаться в одиночестве. Наедине со всеми воспоминаниями, с пробуждением, которое они вызвали, и пониманием того, во что она позволила себе превратиться на острове. Здесь, при дворе Брандина. Здесь, с Брандином.
Итак, в эту ночь Поста, в сейшане, с Дианорой произошли две вещи.
Первой были воспоминания о брате, которые захлестывали ее волна за волной, образ за образом, пока не закончились пеплом того погасшего огня.
Вторая, неизбежно пришедшая за первой, дитя того же давно минувшего года, дитя памяти, и вины, и ураганов боли, происходивших от того, что она лежала здесь одна, такая ужасно беззащитная, в эту ночь из всех ночей… вторая вещь, сотканная из всех этих переплетенных вещей, была, наконец, началом твердости. Решением, принятым спустя столько лет. Планом действий, на которые, как она знала, ей придется пойти. Пойти, что бы ни случилось дальше.
Она лежала застывшая, потеряв надежду на сон, и понимала, что ощущаемый ею холод идет гораздо больше изнутри, чем снаружи. Где-то во дворце, она знала, палачи занимаются Каменой ди Кьярой, который попытался убить тирана и освободить свою страну. Который сделал это, зная, что умрет и как умрет.
Даже сейчас они не оставляют его, причиняют ему точно отмеренную боль. Испытывая профессиональную гордость от своего мастерства, ломают по одному его пальцы, запястья и предплечья. Пальцы на ногах, лодыжки и голени. Они будут делать это осторожно, даже нежно, старательно следя за биением его сердца, чтобы потом, когда они сломают ему спину – что всегда происходит в конце, – его еще можно было живым привязать к колесу и оставить на площади в гавани умирать на глазах у его народа.
Она никогда не представляла, что в сердце Камены столько мужества и столько страсти. Она презирала его как позера, который носит трехслойные плащи, мелкого, пошлого художника, стремящегося возвыситься при дворе.
Но не теперь. Вчерашний день заставил ее по-новому взглянуть на него. Теперь, когда он совершил свой поступок, когда его тело отдано палачам, а потом колесу, перед ней встал вопрос, который больше невозможно было скрывать в глубине души, как и воспоминания о Баэрде. Только не сегодня ночью, когда она так беззащитна и не может уснуть.
Кем ее сделал поступок Камены? Эта мысль вонзалась клинком в ее сердце, подобно зимнему ветру.
Во что этот поступок превращает то давнее обязательство, которое шестнадцатилетняя девочка столь гордо взяла на себя в ту ночь, когда ушел ее брат? В ту ночь, когда он увидел ризелку при лунном свете у моря и отправился на поиски принца.
Она знала ответы. Разумеется, знала. Знала, как ее следует называть. Эти названия она заслужила здесь, на острове. Они жгли, как прокисшее вино обжигает рану. Дианора пылала внутри, несмотря на дрожь, и снова пыталась обуздать свое сердце и начать смертельно трудное, еще никогда ей не удававшееся путешествие обратно, в собственные владения, из той комнаты в дальнем крыле дворца, где обитал король Играта.
Однако эта ночь была иной. Что-то изменилось в эту ночь из-за случившегося, из-за окончательности, абсолютности того, что она сама сделала в Зале аудиенций. Признавая это, пытаясь с этим справиться, Дианора начала ощущать, словно очень издалека, медленный, болезненный уход своего сердца от пламени любви. Возвращение к памяти о другом пламени, у себя дома. О горящих полях, горящем городе, подожженном дворце.
Конечно, в этом не было утешения. Нигде не было утешения. Только безжалостное напоминание о том, кто она и зачем здесь.
Лежа неподвижно в темноте ночи Поста, когда двери и окна в домах были закрыты, чтобы не впустить умерших и колдовские чары с полей, Дианора тихо повторяла себе старинное стихотворение-предсказание:
