– В чем же тогда дело? – спросила она саркастично, но настойчиво. – Ты ее довел до бессилия и пришел сюда за добавкой? Могу тебе сказать…
– Нет, – поспешно перебил он. – Нет, не в этом дело. Это… совсем не то, Катриана. Это была… трудная ночь.
– Судя по твоему виду, трудная, – заметила она, вцепившись руками в одеяло.
Он упрямо продолжал спорить:
– Не в этом смысле. Это так странно. Так сложно. Думаю, я кое-чему здесь научился. Думаю…
– Дэвин, мне совсем не хочется выслушивать подробности! – Она рассердилась на себя за то, что подобные вещи заставляют ее так нервничать.
– Нет-нет. Не так, хотя да, вначале было так. Но, – он вздохнул, – по-моему, я узнал кое-что о том, что с нами сделали тираны. Не только Брандин и не только в Тигане. Альберико тоже. Они оба, и с нами всеми.
– Какое прозрение, – машинально пошутила она. – Наверное, она гораздо искуснее, чем ты воображал.
Это заставило его замолчать. Он снова откинулся на спинку кресла, и она больше не видела его лица. В наступившей тишине ее дыхание стало ровнее.
– Прости, – наконец произнесла она. – Я не хотела. Я устала. Сегодня мне снились плохие сны. Чего ты от меня хочешь, Дэвин?
– Не знаю, – ответил он. – Наверное, я просто хотел найти друга.
Снова Катриана почувствовала, что на нее давят, и занервничала. Она поборола инстинктивное, нервное желание предложить ему пойти и написать письмо одной из дочерей Ровиго. И ответила:
– В этом я никогда не была сильна, даже ребенком.
– Я тоже, – ответил он, снова наклоняясь вперед. Он привел волосы в некое подобие порядка. И сказал: – Но между нами есть нечто большее. Ты меня иногда ненавидишь, так ведь?
Она почувствовала, как стукнуло ее сердце.
– Нет нужды обсуждать это, Дэвин. Я тебя не ненавижу.
– Иногда ненавидишь, – возразил он тем же странным, упрямым тоном. – Из-за того, что произошло во дворце Сандрени. – Он помолчал и прерывисто вздохнул: – Потому что я был первым, с кем ты занималась любовью.
Она закрыла глаза. Безуспешно попыталась сделать так, чтобы эта последняя фраза не была произнесена.
– Ты знал?
– Тогда – нет. Потом догадался.
Кусочки еще одной головоломки. Он терпеливо сложил их. Вычислил ее. Она открыла глаза и мрачно взглянула на него:
– И ты считаешь, что, обсуждая эту интересную тему, мы станем друзьями?
Он вздрогнул.
– Вероятно, нет. Не знаю. Я решил сказать тебе, что хотел бы этого. – Он помолчал. – Честно, я не знаю, Катриана. Мне очень жаль.
К ее изумлению, ее потрясение и гнев испарились. Она увидела, как он опять откинулся на спинку без сил, и она сделала то же самое, откинувшись на деревянное изголовье кровати. Немного подумала, удивляясь собственному спокойствию.
– Я не испытываю к тебе ненависти, Дэвин, – в конце концов сказала Катриана. – Правда, не испытываю. Ничего похожего. Это неловкое воспоминание, не стану отрицать, но не думаю, что оно когда-нибудь мешало нам в нашем деле. А ведь только это имеет значение, не так ли?
– Наверное, – ответил он. Она не видела его лица. – Если ничто другое не имеет значения.
– Я хочу сказать, что это правда, то, что я говорила: я никогда не умела дружить.
– Почему?
Снова кусочки головоломки. Но она ответила:
– Когда была девочкой, не знаю. Может, стеснялась, может, была слишком гордой. Я никогда не чувствовала себя своей в нашей деревне, хотя это был единственный дом, который я знала. Но с тех пор как Баэрд назвал мне Тигану, с тех пор как я услышала это имя, для меня все остальное в мире перестало существовать. Только Тигана имеет значение.
Она почти слышала, как он это обдумывает.
– Лед годится для смерти и конца, – произнес Дэвин.
Именно эти слова сказала ей Альенор.
Он продолжил:
– Ты же живой человек, Катриана. У тебя есть сердце, жизнь, которую надо прожить, возможность дружить, даже любить. Почему ты отказываешься от всего ради одной лишь цели?
И она услышала собственный голос:
– Потому что мой отец никогда не сражался. Он сбежал из Тиганы, словно трус, еще до битвы у реки.
Произнося эти слова, она готова была вырвать свой язык с корнем.
– О! – вырвалось у Дэвина.
– Ни слова, Дэвин! Не говори ни слова!
Он повиновался, сидя очень тихо, почти невидимый в глубине кресла. Внезапно Катриана задула свечу; теперь ей не хотелось света. А потом, благодаря темноте и благодаря его послушному молчанию, она постепенно сумела овладеть собой. Пройти мимо этого мгновения и не заплакать. Это отняло много времени в темноте, но в конце концов она смогла сделать глубокий, ровный вдох и поняла, что все в порядке.
– Спасибо, – произнесла она, не совсем понимая, за что благодарит его. Больше всего за молчание.
Ответа не последовало. Она подождала мгновение, потом тихо окликнула его по имени. Снова никакого ответа. Она прислушалась и вскоре различила его мерное, сонное дыхание.
У Катрианы хватило чувства юмора, чтобы осознать иронию случившегося. У него явно была трудная ночь, и не только в очевидном смысле слова.
