В этой битве, которая происходила каждый год в первую ночь Поста, знаменующую начало весны и начало всего года. В битве, что велась в полях и за поля, за еще не взошедшие ростки, которые были надеждой и жизнью, за обещание обновления земли. В битве за тех, кто жил в больших городах, кто был отрезан от правды земли, не ведая о подобных вещах, и за всех здешних обитателей Чертандо, что прятались за своими стенами, умея лишь молиться и бояться ночных звуков, которые, возможно, издают воскресшие мертвецы.
Кто-то тронул Элену за плечо. Она обернулась и встретила вопросительный взгляд Маттио. Элена покачала головой и одной рукой отбросила за спину волосы.
– Пока ничего, – сказала она.
Маттио молчал, но в бледном лунном свете его глаза мрачно горели над пышной черной бородой. Он сжал ее плечо, скорее по привычке подбадривать, чем с какой-то иной целью, потом снова вернулся в дом.
Элена смотрела, как он уходит тяжелой поступью, надежный, все умеющий. Через открытую дверь она увидела, как он снова сел за длинный деревянный стол напротив Донара. Она несколько секунд смотрела на них обоих и думала о Верзаре, о любви и желании.
Потом снова отвернулась и стала смотреть в ночь, в сторону мрачной громады замка, в тени которого провела всю свою жизнь. Неожиданно она почувствовала себя старой, гораздо старше своих лет. У нее было двое маленьких детей, которые сегодня ночевали у ее матери и отца, в одном из этих запертых домов, где не горел огонь. А муж ее спал на погребальном поле – одна из многих жертв ужасной прошлогодней битвы, когда число Иных, казалось, возросло как никогда прежде, и они злобно торжествовали победу.
Верзар умер через несколько дней после поражения, как умирали все жертвы ночных боев.
Те, которых в битвах ночи Поста коснулась смерть, не погибали на поле. Они чувствовали это холодное, последнее прикосновение к своей душе – словно ледяной палец у сердца, как сказал ей Верзар, – и возвращались домой, спали, просыпались и ходили еще день, или неделю, или месяц, прежде чем уступить той силе, которая требовала их к себе.
На севере, в городах, верили в последние Врата Мориан, страстно желали добиться ее милости и оказаться в ее темных Чертогах. Верили в заступничество жрецов, полученное с помощью свечей и слез.
Рожденные в «сорочке» в южных горах, те, кто сражался в битвах ночей Поста и видел Иных, приходивших воевать с ними, в это не верили.
Конечно, они не были настолько глупы, чтобы отрицать существование Мориан, богини Врат, или Эанны, или Адаона. Только они знали, что есть силы более древние и темные, чем Триада, силы, власть которых распространяется за пределы этого полуострова, даже за пределы самого этого мира, с его двумя лунами и солнцем, как однажды сказал ей Донар. Раз в год Ночные Ходоки Чертандо имели возможность – вынужденную возможность – под чужим небом убедиться в истинности этого утверждения.
Элена вздрогнула. Сегодня ночью, она знала это, многих отметит смерть, а значит, меньше останется для битвы на следующий год и еще меньше на следующий. И чем это закончится, она не ведала. Ей неоткуда было это знать. Ей было двадцать два года, она была дочерью колесного мастера из горного края и вдовой с двумя детьми. И еще она была ребенком, родившимся в «сорочке» Ночных Ходоков, в такое время, когда все битвы, год за годом, заканчивались поражением.
Все знали, что она лучше других видит в темноте, и поэтому Маттио поставил ее здесь, у двери, следить за дорогой в ожидании того, кто, как сказал Донар, возможно, придет.
Сезон выдался сухим: крепостной ров, как он и ожидал, обмелел. Когда-то, давным-давно, лордам замка Борсо нравилось заселять свои рвы созданиями, которые могли убить человека. Но Баэрд не ожидал встретить ничего такого; те времена давно миновали.
Он перешел ров вброд, погрузившись до бедер, под высокими звездами и при слабом свете Видомни. Было холодно, но его уже много лет не волновала погода. Как не беспокоило и то, что он бродит в ночь Поста. На самом деле за долгие годы это стало его собственным ритуалом: он знал, что по всей Ладони соблюдаются священные дни и люди ждут в тишине и темноте за стенами своих домов, и это давало ему то глубокое ощущение одиночества, в котором нуждалась его душа. Его неодолимо влекло к этому ощущению – когда он двигался по затаившему дыхание миру, который словно лежал, скорчившись, в первобытной тишине под звездами, и ни один огонек, созданный смертным, не бросал отблеск на небо. Горели лишь те огни, которые боги Триады сотворили сами с помощью небесной молнии.
Если в ночи действительно бродили призраки и духи, ему хотелось их увидеть. Если мертвые из прошлого ходили по земле, ему хотелось попросить у них прощения.
