Его собственная боль была вызвана образами прошлого, которые не отпускали его. Исчезнувшая безмятежность, светлый мрамор под лунным светом, таким как этот; изящные портики, построенные с такой гармонией, что можно потратить целую жизнь на ее изучение и понимание; тихие разговоры, услышанные и почти что понятые засыпающим в соседней комнате ребенком; уверенный смех, затем свет утреннего солнца в знакомом дворике и твердая, сильная рука скульптора на его плече. Рука отца.
Потом огонь, кровь и пепел на ветру и покрасневшее полуденное солнце.
Дым и смерть, разбитый на осколки мрамор, голова бога, летящая по воздуху, потом падающая на опаленную землю, словно булыжник, потом безжалостно растертая в пыль, в мелкий песок. Как песок тех пляжей, по которым он позже в тот год бродил в темноте, бесконечных и бессмысленных, тянущихся вдоль холодного, равнодушного моря.
Такими были мрачные видения, спутники его ночей, эти и другие, без конца, на протяжении почти девятнадцати лет. Он нес с собой, словно груз, словно телегу, в которую был запряжен, словно круглый камень в сердце, образы своего народа, его разрушенного мира, его уничтоженного имени. Поистине уничтоженного: звук его уплывал с годами все дальше от мира людей, подобно отливной волне, убегающей прочь от берега в серые часы зимнего рассвета. Очень похоже на отлив, но все же не отлив, потому что отливы сменяются приливами.
Он научился жить с этими образами, ибо у него не было выбора, разве только сдаться. Умереть. Или уйти в безумие, как его мать. Он мерил себя своими горестями; знал их так же хорошо, как другие люди знают форму своих ладоней.
Но одно воспоминание, которое могло заставить его бодрствовать, могло полностью изгнать из покоев сна и лишить отдыха, могло прогнать его из-под крыши, как тогда, в разрушенном городе, не имело отношения ко всему остальному. Это был не проблеск погибшего великолепия, не картина смерти и потери, но воспоминание о любви среди того пепла и руин.
От воспоминания о весне и лете вместе с Дианорой, с его сестрой, его крепостные стены рушились в темноте.
И тогда Баэрд уходил в ночь, бродил по Ладони под двумя лунами, под одной луной или только под звездами. Среди поросших вереском холмов Феррата или спелых виноградных лоз осеннего Астибара или Сенцио, вдоль укутанных снегом склонов Тригии или здесь, в ночь Поста, в начале весны в горах.
Он уходил и бродил в окутывавшей его темноте, вдыхал запах земли, чувствовал почву под ногами, слушал голос зимнего ветра, ощущал вкус винограда или освещенной луной воды, лежал без движения в ветвях лесного дерева и наблюдал за охотой ночных хищников. И очень редко, если его подкарауливал разбойник или наемник, Баэрд убивал. Он становился еще одним ночным хищником, осторожным и быстро исчезающим. Еще одной разновидностью призрака, так как часть его умерла вместе с погибшими у реки Дейзы.
В любом уголке Ладони, кроме собственной провинции, которая исчезла, он поступал так год за годом, чувствуя медленную смену времен года, познавая смысл ночи в этом лесу или на том поле, возле этой темной реки или на том горном хребте, все время стремясь найти в прошлом или внутри себя освобождение, в котором ему снова и снова отказывали.
Он бывал здесь, в горах, много раз в такие же ночи Поста. Они с Алессаном давно уже были вместе, и многое связывало их с Альенор из замка Борсо, и была еще другая, более важная причина, почему они приезжали на юг, к горам, в начале каждого второго года. Он вспомнил о новостях с запада. Вспомнил выражение лица Алессана, читающего письмо Данолеона, и сердце его почуяло беду. Но это было делом завтрашнего дня и бременем больше Алессана, чем его, как бы ему ни хотелось – а ему всегда этого хотелось – облегчить для него или разделить с ним этот груз.
Эта ночь принадлежала ему, и она звала его. Один в темноте, но рука об руку с мечтой о Дианоре, он зашагал прочь от замка. Раньше он всегда ходил на запад от Борсо, а потом сворачивал на юг, по дуге поднимаясь в гору у перевала Брачио. Но в эту ночь, по неизвестной ему причине, ноги понесли его в другую сторону, на юго-восток. Они понесли его вдоль дороги к краю деревни, что лежала под стенами замка, и там, когда он проходил мимо дома, дверь которого неожиданно оказалась открытой, Баэрд увидел светловолосую женщину, застывшую в лунном свете, словно она ждала его, и остановился.
Маттио сидел у стола и, сопротивляясь искушению еще раз пересчитать людей, пытался сделать вид, что все настолько нормально, насколько это возможно в ночь перед сражением. Он услышал, как Элена позвала его и Донара. Голос ее звучал тихо, как всегда, но все его чувства были чутко обращены к ней, как и на протяжении предшествующих лет. Еще до того, как погиб бедный Верзар.
