Однако я сумел сдержаться и не выплеснул эмоции наружу. Вместо этого я невозмутимо спросил:
– Допускается ли некоторое искажение фактов биографом?
Полибий хотел, было, возразить мне и сказать, что всё, записанное им, есть чистая правда, однако Сципион, как опытный психолог, подловив иронию в моих словах, опередил товарища.
– Незначительное искажение фактов вполне допустимо, ибо идёт только на пользу боевому духу римских легионов. Не забывай, Соломон, что этот труд будет храниться в библиотеке Рима, и наши потомки, читая его, должны гордиться своими предшественниками. У легионеров всегда должна быть психология победителя.
– Психология победителя? – переспросил я.
– Да, именно, – продолжил важно Сципион, – поддерживать в войсках победный дух– вот моя основная задача. Наша армия всегда непобедима, и, зная это, легионеры без страха идут на копья противника. Рим должен всегда одерживать победы, пусть даже самые малые и незначительные, но обязательно – победы.
Сказав так, военный психолог покинул нас, оставив меня с Полибием наедине.
Я пристально посмотрел в глаза биографу и произнёс:
– Зачем ты написал столько лжи?
От неожиданности и удивления глаза Полибия полезли на лоб.
– Что ты имеешь в виду лекарь?
– А то, что я был очевидцем тех событий, и всё, что ты здесь написал – сплошной вымысел.
Слова мои звучали резко и строго, что было неприемлемо для статуса пленного. Удивление на лице Полибия сменилось выражением спокойствия и уверенности в своей правоте.
– Ну, почему вымысел? Ты же не будешь отрицать, что малочисленное войско римлян погнало огромную армию армян, а столица распахнула свои ворота перед победителями. Ах да! Тебя видимо смущают цифры? Ну, так кто будет проверять их достоверность? Ведь победитель всегда прав. Запомни, лекарь, раз и навсегда, – историю пишут для тех кто хорошо платит, и чем звонче монета, тем ярче прикрас. Увы, историю легче купить, чем сделать. Так было, и так будет всегда.
– История без правды, как лук без стрелы, – произнёс я.
– Красиво сказано! – воскликнул с иронией биограф, – Я постараюсь запомнить это выражение и запечатлеть в своих трудах. Прощай, лекарь!
На этом наша беседа закончилась, однако возмущение несправедливостью – чувство, которое привила мне мать – долго не покидало меня. Так вот какую правду стряпают римские историки для потомков! Рим и только Рим! Его могущество, его непобедимая армия, его консулы – вот кто правит миром. А прочие – это так – варвары, которых надо уничтожить, разрушив всё, что сделано – пусть даже лучше – но не Римом, а значит, не имеет права на существование.
– Ну что, решил, Соломон? – вывел меня из оцепенения Петроний, – соглашаешься с предложением консула?
– Ну и обжора же ваш Лукулл! – сказал я, уклонившись от прямого ответа, – слопал в одночасье целого поросёнка.
– Это он от досады сегодня такой мрачный и прожорливый.
– А что случилось?
– Гонец привёз распоряжение сената о низложении его полномочий. Ему велено вернуться обратно в Рим. Отныне на Востоке будет другой хозяин. Семь лет Лукулл разорял и грабил города Понта и Армении, а добиться главного не сумел. Митридат-то не пойман. Ну что надумал, Соломон? Едешь с нами? Не каждому дано пройти победителем через триумфальную арку в Риме.
– Ну, какой из меня победитель! Пленённый лекарь армянского царя. Смех и только! Нет, Петроний, не уговаривай меня. Как говорила Сати – у каждого своя карма.
– Послушай, а как же месть? Ведь где, как не в Риме, тебе, наконец, удастся настичь Крикса?
– Знаешь, Петроний, ты оказался прав. Крикс подобен тени, которую невозможно догнать. В этом я убеждался неоднократно. Иногда мне кажется, что его просто не существует, что это плод моей болезненной фантазии. Ну, посуди сам – я гоняюсь за ним уже много лет. Всё это время он внезапно возникает и также внезапно бесследно исчезает, будто какой то призрак или бестелесное существо. Я более чем уверен, что и в Риме не смогу его найти. Уж лучше самому стать его мишенью, и тогда мы наверняка повстречаемся.
Петроний выслушал меня со странной улыбкой на устах и ничего не ответил.
Шло время, я уже совсем поправился, и дальнейшее моё пребывание среди легионеров теряло смысл. Чем дольше я оставался во вражеском стане, тем сильнее меня мучила совесть за совершённый опрометчивый поступок. Как мог я бросить Мецна, человека с которым судьба связала тесными узами, с которым на протяжение многих лет мы делили радости и невзгоды и к которому я проникся сыновней любовью! Я должен был вернуться к нему!
Это отлично понимали римляне. Им было известно, что я отвергнул великодушное предложение Лукулла принять римское гражданство, и я ни от кого не скрывал о своём намерении вернуться в Армению.
Во взглядах легионеров и, увы, Петрония тоже, появился некий холодок. Это было вполне естественно: пока я был раненым – все относились ко мне с заботой и вниманием, но теперь, когда я поправился, вставал вопрос, на который в Риме был только один ответ – либо ты с нами, либо против нас.