– Тот, кто записывает – это биограф Лукулла. Зовут его Полибий. Он обязан фиксировать происходящие события на пергаменте. Имя второго – Сципион, это очень важная шишка в армии. Он военный психолог.
– Военный психолог? Что эта за профессия? – заинтересовался я.
– Знаток солдатских умов. Причём не только своих, но и противника. В походе такой специалист просто необходим. Он знает, когда и что сказать, чтобы поддержать боевой дух в легионах. Помимо этого, обладая сведеньями о противнике, военный психолог способен предугадать его последующие действия.
– Неужели услуги этого специалиста так эффективны на войне? Разве недостаточно того, что солдаты храбры, хорошо обучены и великолепно вооружены? Было бы интересно пообщаться с каждым из них, – выразил я желание.
– После трапезы тебе представится такая возможность, – ответил Петроний.
Между тем Лукулл, полулёжа, уплетал какие то круглые лепёшки, на которых было размазано месиво из сыра и мелко нарезанного мяса. Он поедал их с величайшим наслаждением, запивая вином из сапфирового кубка. Пальцы на правой руке украшали перстни-печатки, которыми он, вероятно, заверял документы. На левой руке одиноко красовался перстень-гигант с большим сердоликовым камнем с изображением римского Бога Юпитера. Подобное изображение я увидел и на кулоне с камеями, висящем на его толстой шее.
Лукулл сделал лёгкий жест, приглашая к столу. Я сел поближе к консулу и внимательно наблюдал за каждым его движением и словом. Тот продолжал во всю чревоугодничать, абсолютно не стесняясь нашего присутствия.
– Что уставились? Ешьте! – приказал он.
Я взял одну из лепёшек и надкусил. Мне понравилось, и я сразу проглотил остальное. Затем, запив съеденное кубком вина, взял ещё одну.
Петроний с улыбкой наблюдал за мной.
– Я вижу, тебе понравилась римские лепёшки, – резюмировал он.
Лукулл, наконец, насытился и, вытерев руки о тунику, с наслаждением откинулся назад. Слуги сразу же сунули под ноги подушки.
– Этот варвар и есть тот самый лекарь при дворе Тиграна? – спросил он, тыча пальцем в мою сторону.
Его маленькие глазки пристально сверлили меня. Я продолжал спокойно поглощать так понравившиеся мне лепёшки.
– Соломон спас мне жизнь, – ответил за меня Петроний.
– Знаю, знаю. Ты мне уже все уши прожужжал об этом, – отмахнулся Лукулл и добавил, – Я не против, чтобы он поехал с нами в Рим. Примет гражданство и будет жить безбедно до конца своих дней. Хороший лекарь в Риме без работы не останется.
Я понял, что настал мой черед отвечать, и потому, быстро проглотив лепёшку, сказал:
– А почему ты считаешь, что я не смогу прожить безбедно вне Рима?
Лукулл сначала растерялся такому ответу, но потом пришёл в себя и с пафосом сказал:
– Да знаешь ли ты, юноша, что такое Рим! Ну, откуда тебе знать? Что ты видел у этого варвара Тиграна? Эти азиаты думают, что если понастроили города, согнали туда рабов и крестьян, украли у греков статуи, переняли письменность и речь, то теперь могут себя называть царями? Даже несметные богатства не спасли их от нашествия каких-нибудь трёх легионов Рима. Твой Тигран, который возомнил себя царём царей, после первой же неудачи бросил свою обожаемую столицу на произвол судьбы, предварительно вывезя оттуда наложниц и сундуки с награбленным золотом. Какой же это царь царей, когда пускается в бега от одного свиста римской стрелы.
– У царя Тиграна несколько столиц и, насколько мне известно, легионы Рима бежали из-под стен Арташата, – парировал я.
– И ты смеешь называть эти города столицами? Бедный юноша! Ты не видел настоящей столицы. Причём не царства, а целого мира. Да, да, не удивляйся. Город Рим – это вселенский центр. Это столица всего передового и прекрасного. Это город, где творят поэты, художники и скульпторы. Самые передовые технические идеи рождаются там в умах учёных мужей. Это столица государства, которое содержит профессиональную, отлично вооружённую непобедимую армию, способную за один военный сезон покорить любого из известных тебе царьков. Чтобы пересечь территорию Рима от Иберийского полуострова до этого места понадобится не один месяц. Риму уже восемь веков и он будет стоять вечно на своих семи холмах, а его язык и письмо станут бессмертными, ибо дадут жизнь языкам прочих варваров.
Лукулл, видимо, устал разглагольствовать и замолк.
– Город, в котором я рос, хотя и не богат, как Рим, но, наверняка, древнее его, – нарушил я возникшую тишину.
– Ты имеешь в виду Иерусалим? Кому нужен город, который стал заложником собственной закостенелой веры? Веры, которая тормозит всё передовое и не приемлет любое инакомыслие. Народ в таком городе обречён на вечные несчастья и страдания.
– Но ведь именно вера сплачивает народ в единый кулак.