– Рим – вот тот кулак, который может держать в повиновении любой варварский народ. У Рима самая совершенная форма управления государством, свободная от религиозных предрассудков и канонов, самая развитая сеть дорог и самые орошаемые поля и сады, самая организованная армия и самые многочисленные рабы. Кому нужна твоя единая вера, если она не способна себя защитить. Человек верит только в силу кулака и доверяет блеску золота, а всё остальное – мышиная возня.
Лукулл опять перевёл дух. Видимо съеденная в больших количествах пища не давала ему нормально отдышаться во время речи.
Между тем слуги принесли на огромных серебряных подносах зажаренных поросят, и по шатру стал распространяться щекочущий аромат обожаемой мною свинины. Лукулл будто позабыв, что уже достаточно наелся, вскочил с места, выхватил нетерпеливо свой короткий меч и, ловким движением, срубив ляжку поросёнка, принялся быстро уплетать её.
При виде этой картины у меня потекли слюнки. Я не растерялся, достал свой нож и срезал вторую ляжку.
– Оставайся с нами, юноша, – невнятно произнёс Лукулл, быстро пережёвывая аппетитное мясо – я устрою тебя в Колизей. Ты будешь залечивать раны гладиаторам и воскрешать их к жизни. А чтобы почаще вспоминал свой Иерусалим, поселишься на правом берегу Тибра, где расположился иудейский квартал. Твои соотечественники будут только рады.
– Неужели в Риме так много иудеев? – спросил я.
– Очень много. Рим их притягивает, как мух на мёд. В столь богатом городе им есть чем поживиться. Кирпичные заводы, мебельные фабрики, ювелирные мастерские, – всё это принадлежит иудеям. Дешёвая рабская сила денно и нощно работает на них. Они вкладывают в дело одну сестерцию, а получают десять, из которых половину опять вкладывают в дело, а остальное отдают под проценты. Здорово, правда? Ну что, надумал ехать с нами иль намерен вернуться опять в Арташат к своему царю-варвару?
– Есть хорошая римская мудрость, – ответил я – всякой волчице уготована своя стая, а всякий лис скучает по собственной норе.
Лукулл ничего не ответил. Съев после множества лепёшек почти целого поросёнка, он окончательно уморился. Пренебрегая нашим присутствием, толстяк повернулся спиной и захрапел. Присутствующие стали покидать шатёр консула. Закатная тишь тёплого вечера вызвала у сытых мужчин благостное настроение. Сципион с Полибием мило беседовали в сторонке.
– Мы наслышаны о тебе, лекарь, – сказал Сципион, пронзая меня своим острым взглядом, – хотелось бы, чтобы такой образованный молодой человек послужил на благо Риму.
Я не стал отвечать военному психологу. Меня больше привлекала толстенная книга Полибия.
– Мне сказали, что ты записываешь все события, произошедшие в этом походе? – обратился я к биографу.
– Не только события, но и речи, которые произносит Лукулл, – ответил тот.
– А можешь показать описание битвы под Тигранакертом?
– А зачем это тебе?
– Судьбе было угодно, чтобы я не присутствовал при этом событии, и поэтому хочется прочесть отчет, составленный тобою.
Говоря это, я естественно слукавил, очень уж сильно было желание узнать, как трактуют события римские историки.
– Не вижу причин, чтобы не удовлетворить твоё любопытство.
Сказав так, Полибий развернул книгу в нужном месте, и я принялся внимательно вчитываться в латинские слова.
Биограф всё добросовестно описал. Как легионы осаждали столицу, сколько у них было катапульт и прочего вооружения, как работали подошедшие из Рима сапёры, раскапывавшие крепостные стены. Чем дальше я читал, тем сильнее поражался, насколько искажены факты. Например, смелая вылазка отряда Шанпоча в осаждённый город была преподнесена как паническое бегство царской семьи. Но это меркло перед описанием самой битвы. Из записей следовало, что двумстам тысячам армянских солдат противостояло всего семь тысяч легионеров. Одно это являлось неприкрытой ложью, ибо Мецн сумел собрать под свои знамёна, от силы, пятьдесят тысяч воинов, тогда как под тремя римскими штандартами должно быть, как минимум двадцать тысяч легионеров, и это если не считать наёмников и рабочих.
«Однако, несмотря на столь значительное численное превосходство, армия варваров не смогла расстроить ряды легионеров и, не выдержав натиска римского оружия, бросилась в панике бежать. Наши храбрые солдаты догоняли и сражали врага, который, убегая, бросил вооружение, обоз и своего варвара-царя. Победа была настолько убедительна, что центурионам пришлось уговаривать солдат смилостивиться над поверженным врагом и более не прибегать к бессмысленному кровопролитию».
В конце Полибий привёл данные о численности потерь с обеих сторон – пятьдесят тысяч убитых армян и всего семеро (!) погибших легионеров. Эта чудовищная ложь вызвала у меня, живого свидетеля описанных событий, возмущение. Разве можно поверить, что горстка легионеров за короткий срок уничтожила полсотни тысяч, пусть и убегающих в панике, армянских солдат, понеся при этом единичные потери! Было вполне очевидно, что римские биографы описывают события так, как угодно хозяевам, не брезгуя даже самой невероятной ложью.