— Воля начальника контрразведки — это признак волчьего чутья и дальновидности. Да, быть посему, — закончил Крюгер свой разговор с Фалькенбергом.
Безусловно, он — Фалькенберг — мог повременить с применением жестких мер по отношению к Федору Карзухину. Но его концепция контрразведчика, вбирая в себя основные сведения со страниц досье, заведенного на обершарфюрера, склонялась, как подытожил Фалькенберг, к очистительному шагу последнего.
Заслышав осторожный, словно царапающий обратную сторону двери, условный стук, Фалькенберг понял, что он означает.
— Войдите, — властно и коротко произнес он и шагнул навстречу входящим. — Рад видеть вас, обершарфюрер. Уверен, наедине с вами нам удастся, Карзухин, если вы проявите благоразумие, поговорить откровенно, начистоту. От этого, поверьте мне, зависит ваше самочувствие. Не договоримся — Бог судья. Баульчик вы пока оставьте в покое. В уголок его, вот туда. Прошу, господа, покурите пока в коридоре…
— Не понимаю, штандартенфюрер, такое милое внимание к моей персоне. Что все это значит? Не кажется ли вам, что вы ведете не совсем чистую игру? В чем меня, конкретно, вы хотите обвинить? Причем, таким способом, как этот?
— Как я понимаю, вы герр Карзухин, испытываете дальше мое терпение и валяете дурака. Мы-то знаем, что вы очень и очень умный… Ну, что ж, постараюсь тогда в популярной форме объяснить, что вы не тот человек, за которого себя выдаете. Я имею в виду шпионаж в пользу русской армии. Другими словами, и от этого не уйдешь, — вы советский разведчик. Итак, с вашего разрешения, будем шагать дальше. Прошу принять более достойные правила игры. Вот ваше досье… Смотрите — интереснейший фотоснимок. Узнаете? На нем — лично вы и командир партизанского отряда Седой. Пожелтевшая любительская фотография… Хранилась у нашего агента с августа сорок третьего. Вот еще… Этот господин, как выяснило гестапо, — второй секретарь Юдинского подпольного райкома партии Скороходов. Простите, что съемку производили не кинокамерой, где была возможность проследить движение губ ваших и собеседника. Ясно выражаюсь? Ну, и слава Богу. Я могу и дальше удовлетворять ваше любопытство. Но значительно позже. Вот и Прохор Свистунов, ваш подчиненный, утверждает, что вы, и только вы, являетесь тем самым лицом, оказавшим неоценимую услугу русскому летчику Шелесту.
— Увольте, штандартенфюрер! Но все, что вы говорите, — жеванная и пережеванная верблюжья жвачка…
— Я, знаете ли, считал вас, Карзухин, более сговорчивым. А ведь весомо звучат радиопозывные «Кондор-один»?.. Не успели, значит, залечь на дно? Вот что, милейший Карзухин, терпение мое небезгранично. Могу только сказать: в моем распоряжении аккуратно подшитые документы… Приглашаю доктора Клауса Росмаера. Он без работы и с нетерпением ждет интересного пациента.
Фалькенберг поднял трубку телефона.
Федор Карзухин все уже передумал и жалел только о том, что поздно принял меры безопасности. Сведения о нем были точны и лаконичны. «Мертвые иногда возвращаются к живым, но у меня не тот случай… Милосердие… Милосердие всегда двоедушно, а на войне — в особенной степени. А при чем здесь милосердие?.. За три года войны ни одного письма — ни домой, ни из дома. Матушка!..»
— Штандартенфюрер, — стараясь как-то отвлечь того от задуманного, независимо и в то же время уважительно, произнес разведчик. — Приговоренному к смерти полагается исполнение последнего желания…
Начальник контрразведки живо вскинул голову и встретился с твердым взглядом Карзухина.
— Этим вы признаете обоснованность в шпионаже и мою терпимость к вам?
— Шпионаж? Терпимость? О, нет, штандартенфюрер! Каждый должен уйти из жизни, с честью закончив свой путь…
— И что же вы желаете, герр Карзухин?
— Последний раз включить приемник, который ваша служба считает радиопередатчиком.
— Хорошо. Будь по-вашему. — Фалькенберг подошел к двери и пригласил эсэсовцев, доставивших к нему Карзухина, и вместе с ними подоспевшего доктора Клауса.
Все трое поспешно вошли в кабинет. Фалькенберг подошел к столу.
— Да! Я — славянин! — с вызовом произнес Карзухин, держа в руках портативный приемник. Но я — человек и, прежде всего, сын своего народа… — Он резко, по ходу часовой стрелки, повернул гребешок взрывателя. Сильнейший взрыв разметал в разные стороны окруживших Карзухина эсэсовцев, а доктора Клауса Росмаера швырнул в сторону стола, в правый угол комнаты. Воздушная волна сквозь железные прутья решетки напрочь вынесла оконную раму, усеяв все вокруг осколками стекла, и силой гиганта рывком распахнула дверь в коридор. К месту оглушительного взрыва ринулась эсэсовская рать, охранявшая вход в штаб группы «Феникс».
Федора Карзухина эта же взрывная волна приподняла и с силой кинула влево, с развороченной грудью на стенд, и теперь, лежа на полу и истекая кровью, он умирал, слабо шевеля губами, как выброшенная из воды рыба. В испепеляющем его сне ему казалось, что он громко поет любимую свою песню:
