Наблюдая в перископ за офицером, семикратно приближенным цейсовской оптикой, Телочкин уловил чуть в стороне слабое движение в кустарнике. Похоже, там засела пехота. Сержант нагнулся к пушке, заряженной фугасной гранатой, и, скорректировав наводку, нажал на спуск. Вырос красновато-желтый султан взрыва. Солдаты вскакивали и бросались опрометью под защиту стальных бортов неподвижно стоящих танков.
— Что, гадючье племя, не нравится? Ничего, стерпится-слюбится, — зло процедил Телочкин. — Мы свое отползали… Теперь вам попариться не мешает. Русские — народ гостеприимный… Всякое добро помнят. И платят с лихвой.
Немец вновь осторожно выглянул из люка, жестикулируя руками. Телочкин, меняя опустевший пулеметный диск, смотрел на него через стекло-триплекс.
— А ведь я запросто могу его срезать, — с озорством подумал сержант и пустил длинную очередь.
Но немец успел исчезнуть. Башня угрожающе шевельнулась. Длинный ствол пушки с ребристым надульником уставился своим зевом в сторону разведчика. Две другие машины, насколько позволяла местность, разошлись по флангам, как бы беря танк Телочкина в огненные клещи.
«В три танковых ствола фашисты могут расчехвостить меня мигом, недорого за это возьмут, — размышлял Телочкин. — Нет! Охломоны! На понт вы меня не возьмете, сволочи! — и посмотрел на часы. — Наши уже далеко…»
Ему стало как-то не по себе, грустно и тяжело. Он был один в этом стальном чреве вражеской машины, а разведгруппа уходила от него в неизвестность, чтобы выполнить задание командования и, может быть, тоже шла навстречу своей гибели. Сержант на мгновение словно потерял над собой контроль и представил себя отставшим от родной журавлиной стаи подранком, который только слышит ее далекие, тревожно зовущие голоса…
— Все правильно, командир! Мы не гуси и не лебеди, чтобы прятать голову под крыло… Только один в поле — не воин! Было бы нас двое — насыпали бы мы фашистам перцу между ног…
Он оставил рацию в прежнем режиме работы, вложил в ствол пушки подкалиберный снаряд и приник к прицелу. Левофланговый вражеский Т-4 достиг границы оврага, и его длинный ствол нащупал левый борт танка Телочкина, в свою очередь, подставляя под выстрел свой правый. Но огня немцы так и не открыли.
«Почему они медлят?» — думал он, не отрываясь от прицела, в перекрестье которого находился правый борт фашистского танка. Правда, корпус вражеского танка стоял под некоторым углом к пушечному стволу, и Телочкин опасался, что при выстреле подкалиберный снаряд может срикошетировать, не причинив особого вреда экипажу, и уйти за пределы цели. Такой роскоши позволить себе он не мог. Может быть, это последний выстрел, так как очередного произвести просто не успеет.
«Нужно кончать эту затянувшуюся баталию», — усмехнулся он, меняя прицел. Теперь ствол танковой пушки, найдя нужную точку, смотрел в нижний срез покатой, чуть вытянутой эллипсом башни противостоящего танка.
В наушниках шлемофона послышался короткий глуховатый щелчок, и однотонный шум, похожий на стонущий ветер, прекратился.
Немцы по связи переговаривались о чем-то, ему не понятном.
Неожиданно в наушники шлемофона вошел отрывистый и четкий голос, произнесший по-русски:
— Комэска три… комэска три… Как слышите, прием… Где-то поблизости застучали зенитные орудия. Разведчик едва не закричал от охватившего его чувства радости, смутной надежды и еще чего-то, что объяснить он себе не мог. Все его тело пронизала дрожь. Он машинально повернул регулятор громкости танковой радиостанции на передачу, прижимая к горлу ларингофон:
— Воздух! Я — Земля! Я — Земля! В квадрате «двадцать девять» — урочище «Белых сов» — сосредоточилась немецкая танковая дивизия… Повторяю… В квадрате «двадцать девять» — урочище «Белых сов» — немецкая танковая дивизия прорыва. Милые вы мои товарищи. Очень, очень надо забить фашистской свинье в горло осиновый кол… Как слышите меня, братцы? Прощайте! Я — Земля! Связь прекращаю…
— Земля! Земля! Слышим вас хорошо. Ваши данные занесены на карту…
Два танковых выстрела слились воедино двухтактным эхом. Воздух как бы надломился, разрывая по швам молочно-серое, с черными подпалинами полотнище тумана. Подкалиберный из пушки Телочкина ударил под основание башни вражеского танка, скользнул, высекая россыпь голубовато-желтых искр, и врезался в ствол соседней сосны. Дерево покачнулось, рухнуло, покрывая зеленой массой хвои немецкую машину. Тонкий, едва заметный дымок пыхнул из-под башни и смотровых щелей, затем повалил сильнее. И корпус танка Телочкина тоже содрогнулся, наполнился глухим звоном и попятился назад. Из ушей по щекам сержанта зазмеились тонюсенькие струйки крови. Он сразу начисто оглох, будто попал в пустоту медного колокола, по которому неистово колотили металлическими предметами. Разведчика спасло то, что попадание не было точным. Болванка, отколов кусок брони, заскользила и ушла в сторону.
— Ожила волчья стая! — не слыша своих слов, заключил он, морщась от боли, железным обручем охватившей его голову…
