– А трактор уж вам и не купить. Подороже он будет молотилки.
– Слышал я и про трахтор ваш и так думаю: пока на конях управимся, а там поглядим.
Тут опять заговорила Дарья:
– Ой, Степан, и не совестно вам? Народ-то баламутите, в экое-то время – сенокос! Полю бы пожалел: такой веселухой была, а нынче вся почернела. Твои ведь уж давно на пожню ушли, а ты? Всю весну нам о колхозах этих талдычил и нынче не попускаешься…
Степан был сдержан, но взглядывал недобро.
– Да мы вас не задерживаем. – И покровец поднялся. – Вы подумайте. В других деревнях многие в колхоз вступили…
Они и правда не задержались, тотчас откланялись. Тут уж Дарья дала себе волю:
– Носят лешаки, прости Господи! И какие это дикари у них в колхозы идут? А этот-то – ездит и ездит…
– А чего это Степка к печи поволокся? – не могла скрыть удивления Нинка. – Что тебе дома: заслонку отодвигает, кочергу забирает…
Захар усмехнулся – рассказал, как Егора прикуривать учил.
На улице же покровец говорил жестко, что, мол, хуже всего дела идут в Заднегорье. На что Степан отвечал, что в колхоз все равно все не вступят. Покровец же отвечал категорично, что, мол, слово мое попомните – все там будете. Остановившись посреди улицы, он призадумался, большую голову приподнял – и сыну крестьянскому Степану посоветовал действительно идти косить. А сам отправился с народом еще поговорить – свернул к дому Василия долговязого: бабы его в белых кофтах и платках пошли уж с горбушами под угор, а сам хозяин сидел на плахах у амбара, отбивал стойку. К нему-то, поздоровавшись, и подсел покровец и странный такой завел разговор:
– А я уж думал, ты на покосе…
– Да запутались все, давно бы пора косить.
– И Осиповы вон как дружно вышли. Наверное, и на тебя надеются?
– А чего на меня надеяться? Свое еще не убрано.
– А раньше, я слышал, ты частенько работал на них.
– Как это на них? – не понял Василий. – Подсоблял. Родня ведь…
– Родня – это хорошо. А вот на Евлаху зачем спину гнул?
– Да какое гнул! У самого, говорю, работы…
– А в прошлом году? Разве не работал у него?
– Лонись-то? Да было дело – подсоблял на сенокосе в лесу. Да ведь к тому времени я уж свое выставил…
– Вот видишь, стало быть, все-таки работал на них!
– Да какое работал! Неделю дожди лили, а мы в избушке сидели, кукарекали. Потом уж установилась погода – поработал, пометал…
– Значит, ты, Василий Игнатьевич, все-таки не отрицаешь, что работал на Евлампия.
– Да я так у Евлахи в лесу две недели прожил, как век не живал, как сыр в масле катался. Уж кормил он нас! А осенью после обмолота три пуда зерна привез. Мы иногда с ним разухаемся по пьянке… Но это уж как водится. А чего есть, то есть…
– Вот-вот, – подытожил Николай Илларионович странный этот разговор и перевел его на коллективное хозяйствование, на преимущества и достоинства бесспорные…
Слушал его Василий. Молчал. Соображал. Наконец поднялся, мол, и косить надо, а не только разговоры о хорошей жизни вести.
Поднялся и гость. И пошли они в Подогородцы, где тут и там по всему сенокосному пространству белели бабьи спины, тянулись к реке покосы…
Белым июльским вечером деревенская ребятня, усталости не зная, играла под кедром в кол. Бабы бранились:
– Худо, видно, косили, не пристали! С улицы согнать не можно!
Полуметровый заостренный кол играющие вбивали в землю деревянной колотушкой. Каждый ударял по колу один раз и передавал колотушку другому.
Кол медленно лез в землю. Все старались ударить как можно сильнее: чем дольше водящий будет кол вытаскивать, тем больше времени для того, чтобы спрятаться. Последний удар наносил чернявый Борька Осипов. Все замерли, приготовившись бежать. Высоко подняв колотушку над головой, Борька с силой ударил ею по колу – и все бросились врассыпную. А водивший Федька Валенков, схватившись за кол обеими руками, принялся раскачивать его из стороны в сторону, стараясь скорее вытащить и успеть хоть кого-нибудь, да застукать. Но не тут-то было! Все уж скрылись, схоронились за амбарами, банями, поленницами.
Взяв колотушку, Федька стал ею расхлябывать кол, ударяя то с одной, то с другой стороны. Наконец, он его вытащил и вставил обратно в земляную дыру. Пошел искать спрятавшихся, но далеко от кола не отходил: отбежит, заглянет за близстоящий амбар – и обратно к колу.
Первым застукал Серьгу Анфискиного:
– Чур Серьга! – и стукнул по колу.
Вышел Серьга из-за бани, переживает: его первого нашли, и ежели как никто не выручит, то ему и водить.
Федька приободрился, забегал бойко, запоглядывал везде. Вскоре чуть ли не всех застукал. Вот только Борьки нет. Федька туда, Федька сюда – нет Борьки. А искать надо. Отошел Федька от кола далеконько, за поленницу заглянул, а тут откуда ни возьмись – Борька!
Серьга завизжал от радости – его сейчас выручат!
Борька – к колу. И Федька – к колу. Несутся как ненормальные. Кто скорее?
Борька опередил, схватил кол и далеко бросил его, к черемухам. И все опять разбежались.
Федька нехотя поплелся за колом, принес его, вставил в яму и вновь принялся отыскивать спрятавшихся.
В тот вечер он водил три раза кряду, на Борьку злился.
