А гуменчо у него было устроено рядом с овином, твердое, гладкое, что тебе пол в избе. Оно ему век служило. Если какая травинка вырастала, то он ее вытаскивал, каждый год гуменчо подчищал…
И вот в погожий день Валенковы выехали молотить. Егор возит снопы из кладухи, а Анисья с Полей укладывают их на гумно в два ряда, комлями наружу, колосом в середку.
Только вот Степана на гумне нет.
Уложили бабы снопы и стали ходить вдоль рядов, ударять молотилами.
Захар подошел: куда направлялся, зачем, Бог весть, но остановился, усмехнулся:
– Да вроде как у вас одного работника не хватает? Поля промолчала, в сторону Захарову не глянула, но уж Анисья, та не утерпела:
– А ты не знаешь, где он у нас? Опять лешаки, прости Господи, в Покрово унесли, на еберо на это…
Усмехнулся Захар в бороду, прошел мимо.
Был он Евлахи порассудительнее: в колхоз не вступал, но и с властью новой не играл в перебранки, налоги платил справно. Но недружелюбие сынка Егорова нутром чуял.
Подойдя к дому своему, сел Захар на крыльцо, закурил – смотрел, как Егор небольшими волочугами возит яровицу с гумна на задворье своего дома и мечет в омет.
Степан на гумне так и не появился.
Весной чуть ли не все заднегорцы вступили в колхоз: никто не хотел вслед за Евлахой ехать в тмутаракань.
Председателем избрали Нефедка. В колхоз записался и Ленька Котко.
Только на Осиповых уговоры Степкины не действовали. Дарья свое твердила:
– Пока береза на моей печи не вырастет, в колхоз ваш не пойду!
Земли Осиповым намеряли далеко от деревни, на старых заброшенных кулигах. Ефим пил: черный и страшный, чуть ли не каждый вечер сидел он на своем высоком крыльце и яро растягивал, словно хотел разорвать, старую гармонь.
И, казалось, не пела она, а ревела надрывно. И жутко было слышать писни Ефимовы. Бабы замирали, беду чуяли неминуемую.
Крепкая высокая Шура выходила на крыльцо:
– Не дери глотку-то, иди давай домой. А он как не слышал – рвал гармонь:
– Тьфу ты, пакостник! – бранилась Шура. – Пойдем, говорю. – И за рубаху его хватила.
И вспыхнул он:
– Ах ты долговязиха! Пакли[39] обломаю! – и хлестанул бабу большим матюгом.
– Ну и подыхай тут! – сказала Шура в сердцах и ушла в дом.
Выбежали на крыльцо подросшие двойняшки, Оля да Маня, теребят папку за крепкую домотканую рубаху.
Вышел старший, Борька, стал тятеньку как маленького корить:
– Домой ведь мамка зовет, худа бы какого не было… Но тут увидел Ефим Степана, идущего от Евлахиного дома-сельсовета, и так рванул гармонь, что та затрещала:
Степан не остановился. Не оглянулся. А в спину ему полетела писня Ефимова, и опять про то же – кто, да куда, да зачем едет по земле Русской:
Колхозную ферму построили за околицей деревни, ближе к лесной поскотине. Собрали ферму из стай Евлахи и мельника Аполлоса. Самого же мельника новая власть признала эксплуататором, выслала на Печору со всем семейством. Мельница отошла к колхозу.
И в тот же год на Троицу произошло знамение: выпал снег.
Пастухом колхозного стада был недоросток Леньки Котка Сиволодко: он с ранней весны, как снег сойдет, и до глубокой осени, когда уж земля тверда как камень, ходил босиком.
Осенью, чтобы ноги не мерзли и чтобы не поранить их о щипилья – замерзшую грязь, Сиволодко намазывал ступни смолой и посыпал речным песком, и в таких обутках ходил, пока комары белые не залетают густо-густо. И уж никак не думал не гадал он, что эдакое на Троицу сдиется.
И вот, как всегда, солнечным июньским утром угнал Сиволодко коров в лесную поскотину.
Но где-то к полудню завылезали из-за угоров и лесов тучи мохнатые, подул колючий холодный ветер, и через час-другой западал снег, да такими большими хлопьями!
В двух – пяти метрах уж ничего разглядеть нельзя было: сплошная белая пелена.
И столько его нападало – по щиколотку. Ямы-канавы позасыпало, ступишь – по колено в снег ускочишь. Такого не помнят и старики седые.
Вечером понуро брели коровы поскотиной, оставляя на снегу цепочки грязных следов.
Прибежали бабы к завору[40] коров встречать, каждая свою выглядывает: еще недавно буренушка в своей стайке стояла, а теперь в общем стаде обживается.
И вот бегают бабы у завора в ельнике, коров пересчитывают. Все вроде бы. А Сиволодка нет.
Отворили завор, погнали коров на ферму. Застали. А пастуха все нет. Тут уж все всполошились: не случилось ли чего в лесу? Медведь, говорят, у осека ходит.
Надо идти искать Сиволодка. А одним бабам боязно, бросились они за мужиками.
