– Иностранцев вы наслушались, – ворчливо начала прямая на слово Нина, как ни в чем не бывало выйдя к микрофону. – А меня вот не иностранкой, так сибирячкой сделали! – Она повернулась к Лидии Ивановне. – А тебе, Лидонька, спасибо. И как это ты надумалась такой праздник устроить? Всех вспомнила. И отца моего Василия, и матушку Миропию, и сеструху Шуру, и мужа моего Афоню, на войне убитого… Царство им всем Небесное. – И она перекрестилась и поклонилась смущенной Лидии Ивановне. – А вам, заднегорцы, вот что я скажу. Не забыли мы родину свою. И когда меня в дорогу сестры и братья Василисины снаряжали, велели земли родной в мешочек набрать и привезти. И сделаю, как велели. В доме нашем, который мы все школой звали, я сегодня была. Все там переделано да переустроено, а я ведь помню, где у нас примосток был заместо кровати. И какие мы кулаки, если у нас нормальной кровати не было, а детей полный дом? И полати помню. И холщовые постели, что на ночь бросали мы на пол и спали на них все вповалку. А чем укрывались? Да холщовым одеялом, и не на вате, а на куделе настроченном! А то, что коров много держали, так как не держать – семью-то в десяток выпоротков надо кормить было! И навоз для поля нужен был. Так нет – Захар кулак, Евлампий кулак… Прости Господи. Лидонька, – обратилась она к распорядительнице праздника, – ты бы прогнала меня Христа ради, а то ведь я чего кумекаю, то и брякаю…
Но народ зашумел: пусть говорит.
– Ну, уж коли позволяете, то не серчайте на старуху. – Она задумалась. – Вот те раз! Вроде как все и сказала. Приветы от родни Василисиной передала. Чего еще? – Она обвела взглядом народ, который еще чего-то от нее ждал, и остановилась на Федоре Степановиче, стоявшем у машины. – А вот тебя, Феденька, я спросить хочу…
И Феденька насторожился, одернул пиджак, откинул назад рыжие волосы.
– Знаешь ли ты, сколько народику угроблено, в тюрьмах сгноено, на войне поубивано, сколько кровушки русской пролито, – вами пролито, Феденька, вами, партейчами, за какую-то новую жизнь, за власть. Так что же вы власть эту без единого выстрела отдали? Нате – забирайте! Вот они и забрали, эти, как их, новые-то…
И она показала почему-то в сторону Игната.
Тот лишь пожимал плечами.
– И все они у вас заберут, все купят! Так отчего, спрашиваю, не оборонялись-то? Некому было? Нечем? А я тебе скажу, Феденька… Я тебе вот чего скажу – так уж повелося у нас в Рассее, – вопрос-от вроде как есть, а ответа нету. Да! Спросишь – и знаешь, о чем спрашиваешь, и даже, кажется, ответить знаешь чего, а уж ты-то, Феденька, знаешь, – а ответить не можешь. А если даже и ответишь, то все равно как будто бы и не ответил! И снова вопрос-от окаянный всплывает! Да! В нормальной голове никак такое не укладывается – выгнать из дома, из деревни! Со мной вот сын Иван приехал. Дарья помнит, как мы с ним на печи спасались. Так ведь не верит Иван-от, что эдакое было. Не может ответить на вопрос-от окаянный. Несмышленым он тогда был, грудным ребеночком. Ему-то за что такое наказание? И ведь свои же, заднегорские, окна били в нашем доме. И знаю кто. И ты, Феденька, знаешь. Да уж ладно. Бог их простит. А я Ивана к груди прижала и молила Господа, чтобы не простудить. А почего это все? Чтоб, значит, старый мир разрушить? Разрушили. – Она широко раскинула руки. – Поглядите на эту разруху, поплачьте у окладников наших! И новый чтобы, значит, построить. Построили! А он развалился в один день. Вот те раз! Я, Феденька, до сих пор не верю, что райкома нет. Я вчерась ходила вокруг него и дивилась: и правда нет.
Борис, внимательно слушавший Нину, усмехнулся – вспомнил, как и он ходил смотреть, действительно ли закрыт райком.
– Почего тогда все страдания наши? Муки? – продолжала Нина. – В твоем райкоме теперь какая-то администрация заседает, и в кресле твоем, говорят, отпрыск воронинский сидит. Помним мы его отца-то: ездил к нам в деревню, баламутил народ! И надо же, – сыночек его опять какой-то новый мир строит. Какой? Опять, Феденька, вопрос. Безответный. Чего-то там вверху опять придумали, а народ гадает, чего теперь-то будет? И вертит в руках бумажку[68], сверху спущенную. И у меня такая есть. И по ней, говорят, я получу часть того, чего мы все за эти годы понастроили. Ой, Феденька, не получу я ничего. И ничего мне не надо. Помирать уж скоро. И ты не серчай на меня, не со зла я. И боли я уж никакой не чувствую. Все уж выплакано. Только вот вопросы… Вот, окаянные! Всю жись стоят предо мной. Нет-нет, да и опять всплывут. Прямо наказание какое-то. И часто снится та ночь, когда мы на печи куковали. Дай же Бог вам, молодежь, не пережить то, что мы пережили. Живите во счастии.
Народ громко аплодировал ей. Лидия Ивановна предложила выступить Нюре, Василисе, Манефе – всем желающим. Но они замахали руками: «Васильевна все уже сказала! Вот кого надо в президенты!» Под общий смех объявила Лидия Ивановна, что сейчас будет концерт, и пригласила всех за столы. Однако нашелся еще один оратор.
Игнат Петрушин вышел к микрофону:
