Уже подвыпивший Серьга Петрушин ходил по деревне и со всеми заводил пьяные разговоры о родственниках в Германии, которых он непременно отыщет. Гордился своим братом. Когда Борис в очередной раз прервал нудную речь Игната, Серьга открыл рот на всю деревню:
– Ты чего сказать не даешь! У нас гласность. Хватит уж, помолчали! Отец наш, Царство ему Небесное, всю жись молчал… И нам хочешь рот заткнуть! Не выйдет…
Борис только рассмеялся на этот бестолковый выкрик. Игнат же хотел продолжать. Народ загудел.
Настя, внимательно следившая за нахмуренным отцом и растерявшейся матушкой своей, поняла, что надо спасать праздник (он превращался в собрание, каких немало было в былые годы под этим кедром). Настя шепнула что-то своим артистам и выбежала в центр сцены. И пошла вокруг оратора, приговаривая:
– И откуда эдакий красавец выискался-то, из каких краев-суземов вылез? Да в таком баском костюмчике! Да в таком только навоз в стае огребать, за коровами ходить, титьки теребить!
Народ покатился со смеху.
А Настя спуску оратору не давала:
– А засмущался-то! А раскраснелся-то! Девки! – крикнула она своих помощниц, и они окружили оратора: поглядывали на него с интересом, поглаживали по костюмчику с трепетом. А она продолжала:
– И я ведь, девки, смущаюсь, когда обо мне хорошее-то бают. И во мне ведь зажигается все внутри-то. Ну, вы знаете, где зажигается-то. Знаете?
– Знаем, знаем, – похохатывали девки.
– И сердце-то колотит, и голову-то обносит!
– Ну, Настя! Говорит что тебе поет! – хохотали зрители.
– А и спеть могем! А ну-ко, девки! – И Настя дала знак молодому гармонисту, что сидел на стуле у аппаратуры.
И тот заиграл.
И девки рассыпались по сцене. И посторонился оратор-питеряк! А девки в пляс пустились да с такой отчаянной дробью, что от каблуков их оставались в нетесаных досках отметины.
Казалось, что Настя сочиняет свои писни на ходу:
Но и девки (дочки братьев Ворониных) от своей руководительницы не отстали.
И такое спели, что Лидия Ивановна за голову схватилась.
И это отчебучила Ольга Воронина, красивая, полногрудая девица, в этом году окончившая школу. А двоюродная сестрица ее, девятиклассница Инна Воронина, вывела невинным голоском:
И Настя была в ударе:
И тут же, переведя дух:
Игнату оставалось только улыбаться. Супруга же его, Маргарита Ильинична, ворчала под нос:
– Дикость какая-то! Но ее никто не слушал.
На глазах ее муженька девки окрутили, в своего обратили, за стол потащили.
– Как я его? – шепнула Настя Алексею, сойдя со сцены.
– Ты сумасшедшая! – только и успел сказать он.
А сумасшедшая, рассаживая гостей за столы, продолжала свою бесконечную писню (чуть не на ухо оторопевшей Маргарите Ильиничне):
Набрала оторопевшая Маргарита воздуха в легкие, разразиться хотела гневом страшным – и не смогла. Засмеялась вместе со всеми.
– Ты остановишься? – шепнул Алексей Насте, когда она оказалась около него.
Остановиться?
Да все только еще начинается.
И Настя ему ответила:
– Ну, Настя! Вот ужо мати-то тебе, – незлобно ворчала Дарья.
Настя усадила двух своих папочек, Федора Степановича да Бориса Ефимовича, за стол рядышком. Кинув руки белые на их плечи широкие, сунула меж их хмурых голов свою головку озорную и спела им, насупленным:
Настя подала знак гармонисту. Игра оборвалась. За столы сели и Настины артисты. Мужики разливали принесенное с собой вино, бабы выкладывали из сумок угощенье…
