– А это правда, что в детстве мой папочка по избам ходил да как мыть полы учил? – спрашивала Настя полушепотом у Нины Васильевны, что сидела напротив нее.
– Правда, Настенька, – полушепотом же отвечала и Нина Васильевна (улыбаясь). – Наденет красную тряпку на шею и ходит по деревне, проверяет, чисто ли у баб в избах! А когда о чистоте-то думать, если и в доме надо обрядиться, и на колхозную работу поспеть…
– И чего это вы там шепчетесь? – засмеялась Манефа.
– У нас кой-чего политическое, – хохотнула и Настя.
– Угощайся-ко, – предлагала Нина Васильевна Насте рыбный пирог. – Не сама ловила, в магазине купила. Ишь сегодня у нас на столе-то сколько всего наставлено! – продолжала она. – А старики вот помнят, как из пиканошной муки хлеб стряпали. И такая мука бывает, Настя…
– Я после войны, в самые-то голодные годы, пиканошный лист мешками домой носила, – сказала Дарья. – На печи сушила, в решете растирала. Было у меня такое решето, с металлической сеткой. Поди, и сейчас где-то валяется. Такая вот мука получалась. Травяная. Вареную картошку смешивали с этой сенной мукой, молока добавляли. Питательные получались лепешки.
– Кабы не пиканы, то и нас бы, может, не было бы, – вставила Манефа. – Я и теперь люблю весной похлебать в охотку вареных пиканов…
– Да еще не поздно и пиканов отведать, – отвечал Борис сестре, – не переросли пиканы-то…
На другом конце стола поднялся Игнат Петрушин и опять начал речь.
– Вот неугомонный! – ворчала Манефа.
– Да весь в Степку Егоршина! – соглашалась с ней Нина. – Родственники же…
А неугомонный говорил:
– Мне приятно видеть, что на наш праздник Лидия Ивановна пригласила жителей Покрова, соседних деревень. Кто смог, тот пришел. Вот Аркадий Ярыгин из При-слонихи…
Аркадий Ярыгин, плотный, краснолицый мужик в белой рубахе, сидел рядом с Павлом, который о чем-то его расспрашивал.
В свой дом Ярыгин приезжал только летом.
– Он, между прочим, потомок того Ярыгина… Как вашего прадеда звали? – обратился оратор к Ярыгину.
– Анифат, – отвечал тот.
– …того Анифата Ярыгина, который служил у Барклая де Толли! Да! Да! – Правда, к этому оратор больше ничего не мог добавить. – Есть у нас и внучка Ивана Ивановича Бебякина, который с женой сходил аж в Иерусалим! Светлана Бебякина!
Поднялась худая, высокая девица в очках, жалко улыбнулась и снова села.
– Она журналист. Работает в областной газете. Думаю, что напишет о нашем празднике…
– Подготовился, гад! – ярился захмелевший Валерка крашеный (он, кажется, на всех злился). – И корреспондента за собой приволок. А я думаю, что за очкастая тут ходит…
А подготовившийся оратор тем временем предложил Аркадию Ярыгину и Светлане Бебякиной рассказать о своих знаменитых предках. Потомки знаменитостей сконфузились. Они лишь подтвердили оглашенные оратором факты («Да, действительно, мы и есть потомки…»), но ничего нового не добавили к ним. И из этого мудрый оратор сделал политический вывод:
– Вот видите, что с нами сделали! Раньше из рода в род передавалась жизнь предков, события в деревне…
А нас лишили родовой памяти. Все в нас стерли! Так давайте выпьем за то, чтобы этого не повторялось…
На другом конце стола оратора уже давно не слушали.
Настя меняла ползунки Бореньке, приговаривая:
– Ты опять напрудил? Да, да, не крути ясными глазками своими. Напрудил, говорю. Вот и папочке твоему придется штаны менять…
– Если б только штаны, – смеялся Алексей. Он пошел в Дарьин дом, чтобы переодеться.
Настя кормила Бореньку и слушала Нину Васильевну, которая рассказывала, как замуж за Афоню выходила.
– Я как-то прибирала в доме к Рождеству. Пол подметала. А мати-то мне и говорит: «Понеси-ко на дорогу все, чего намела, да погляди, какие птички клевать будут». Ей шибко хотелось поскорее меня замуж выдать. Боялась, что в девках засижусь. Не шибко нас, дочерей Васьки долговязого, в деревне-то любили, чего уж там говорить. Что было, то было. Вот, значит, говорит: «Понеси
