Николай не стал больше ни о чем расспрашивать Стругальцева, но тот, сделав подряд несколько жадных затяжек, заговорил сам:
— Признаться тебе, Николай, что меня еще подсекло? Всегда был уверен, что понимаю людей, чувствую, кто чего стоит, а оказалось — ничего подобного. Вот в тебе не ошибся. А в других… Как, например, ты расценивал Феофанова?
— Парень — первый сорт. Только пробивной, пожалуй, сверх меры.
— А Родичева?
— Всегда был себе на уме, а как отца посадили — и вовсе чужеватым стал.
— Вот-вот, я тоже так считал и потому на демонтаж четырехсоттонных кранов первосортного поставил, а на завалочные машины чужеватого. И просчитался. Родичев из цеха сутками не выходил, машины догола раздел, черта с два ими фрицы воспользуются, а Феофанов лынял, лынял, моторы оставил и сам остался. Да еще других подговаривал.
— Сказал бы кто другой — не поверил бы, — признался Николай.
Замолчали, потому что заинтересовались вспыхнувшим рядом спором.
— Мы рванули так, что немцам его не восстановить!
— А нам, когда вернемся? Ты что, на веки вечные сюда собрался?
— Новый построим.
— Ну и идиоты! Вы против кого сработали? Против немцев или против себя? Вернемся — и что? Все сначала? С нулевой отметки?
Стругальцев притянул к себе Николая за лацкан пиджака.
— Слышал? Вот уж действительно: нет в душе у русского человека того уголка, где бы умещалось чувство меры. — Не найдя глазами урны, смял окурок, бросил в угол и по-свойски обнял Николая одной рукой. — Слушай, попросись в Чусовую. Цех небольшой, но весьма важный. План имеет. Не по стали — по шлаку. Да, да, мартеновский шлак у них основной продукт, гораздо дороже стали стоит — ванадия много содержит. Воткнись кем-нибудь, а там я тебя вытащу.
Николай был не прочь работать с человеком, который пестовал его и выдвинул своим помощником, но как ему, провинившемуся, просить об этом наркома? Пришлось рассказать Стругальцеву, в какую историю влип, и тот согласился, что в таком положении высказывать свои желания бесполезно.
Из приемной наркома Николай вышел совсем расстроенный. Оказалось, что ночью нарком срочно выехал в Магнитогорск и когда вернется — неизвестно.
— Ваше личное дело у него в сейфе, и никто другой вами заниматься не будет, — сказал референт. — Сидите и ждите. Переведите дыхание, остыньте немного.
По официальному тону, по строгому, холодному взгляду Николай понял, что референт осведомлен о его делах и открыто выражает свою неприязнь, оттого что знает, как настроен нарком.
Сидеть и ждать.
Человеку организованному, активному, знающему цену времени, день без дела прожить трудно, а томиться к тому же неизвестностью — и подавно. Свое состояние Николай сравнивал с состоянием узника, ждущего суда и не ведающего, когда он состоится и какой приговор будет вынесен. Даже если нарком не снимет с него бронь, то вряд ли предоставит равнозначную работу. Сколько специалистов с куда большим стажем и опытом толпится в коридорах и ожидании назначения, и любой из них скорее поедет начальником цеха в Чермыз, чем сменным диспетчером на крупный завод. Он нисколько не счел бы зазорным работать сталеваром на большой печи, но отбывать наказание, сталеваря на дровяных печах, подобных чермызским, — одна мысль об этом приводила его в содрогание.
Постепенно горячее желание уйти с завода сменилось не менее горячим желанием остаться на нем.
Не так уж плох Чермыз для военного времени. В цехе отношение к нему — грешно желать лучшего. И Светлану тащить неизвестно куда и в какие условия не придется. А Кроханов? Кроханов теперь подожмет хвост. Если даже взыграет в нем ретиво́е, какие еще палки в колеса может он вставить? Все способы выжить его, Николая Балатьева, использовал, volens nolens смирится с возвращением и притихнет.
Первые дни Николай от нечего делать часами бродил по улицам, останавливался у витрин магазинов, заходил в них. Но не в продовольственные. Заглянул разок — и закаялся. На полках в изобилии одни пряности — корица, гвоздика да имбирь, а съестное… Хоть шаром покати. За себя он не беспокоился — все, кто проживал в гостинице, кормились в ресторане, — но сердце его ныло от жалости к жителям города, особенно к эвакуированным. Как те устраиваются с питанием?
Чтобы занять себя, стал ходить в городскую библиотеку и просиживал там часами, заполняя пробелы в своих литературных познаниях, образовавшиеся во время учебы в вузе. С упоением прочитал гомеровскую «Илиаду» и «Витязя в тигровой шкуре» в переводе Бальмонта.
На четвертый день пребывания в Свердловске наведался в производственный отдел Главуралмета, чтобы узнать, как работает его цех, и обнаружил, что процент выполнения плана неуклонно растет. Это не столько удивило, сколько озаботило: не пошло бы количество в ущерб качеству — с пульной шутки плохи.