Не сходя с места, Балатьев подозвал двух грузчиков, объяснил задачу. Носить мазут в обязанность грузчиков не входило, но на что не пойдешь ради того, чтобы избавиться от муки мученической…
Быстро притащив несколько ведер мазута, грузчики вылили его под стружку. Загорался мазут на холоде долго и неохотно, но все же запылал, ввинчивая в воздух столб густого черного дыма.
Лица грузчиков засветились надеждой в удачном исходе опыта. Начальник еще ни разу не подвел их, ни разу ни в чем не ошибся. Даже диск из мягкого железа пилит у него твердую рельсовую сталь.
Ждать конца необычного эксперимента было долго, а мороз стоял лютый, за сорок. Николай пошел домой.
Поздно вечером, прослушав сообщение Информбюро о продвижении наших войск на ряде участков Западного и Юго-Западного фронтов без указания конкретных населенных пунктов, Николай поцеловал приготавливавшуюся ко сну Светлану и решил отправиться на завод главным образом для того, чтобы посмотреть, как ведет себя подожженная стружка, а заодно принять вечерний рапорт, что делал теперь редко. Уже с пригорка, откуда территория завода просматривалась целиком, увидел он вместо одной огненной точки целых шесть и обрадовался несказанно. Грузчики подожгли и остальные кучи, решив полностью разделаться с опостылевшей стружкой.
Однако лицезреть плоды их деятельности Николаю так и не пришлось. Едва он появился в проходной, как дежурный вахтер передал наказ директора немедленно связаться с ним. Николай зашел в прокуренную до черноты и натопленную до одури дежурку, вызвал Кроханова.
— Дуй ко мне, да побыстрее! — распорядился тот. — Одна нога там, другая здесь!
Николай пошел в заводоуправление, пытаясь понять, чем прогневил директора. Стружку сжег? Вряд ли это могло так обеспокоить его. Стукнул кто-то, что часть железа при этом окисляется? Не исключено. А в общем, размышлять на эту тему было бесполезно. Фантазия директора насчет козней неистощима, предугадать, под каким предлогом и с какой стороны нанесет он удар, было почти невозможно.
Подумал только, что, вероятно, Кроханов звонил ему домой, и теперь Светлана волнуется, теряясь в догадках, чем вызвана такая поспешность.
Не дождавшись приглашения, Балатьев — как был в полушубке, только кепку снял — умостился на стуле перед столом.
— Про что наркому писал? — подержав его под своим увесистым взглядом, спросил Кроханов. Не дав опомниться, поторопил: — Давай-давай, не жмись, чеши напрямки.
Однако Балатьев с ответом не спешил. Он уже набрался ума-разума и теперь прикидывал, как бы спервоначала прощупать противника.
— Выложу, — согласился с обманчивой легкостью. — Только откровенность за откровенность. Расскажите, о чем вы писали наркому.
Кроханов заерзал на своем кресле-троне. Такого он не ожидал и как вывернуться — сразу не сообразил. Сказал бездумно:
— Что было, то и написал.
— Во-обра-жаю! — протянул Балатьев. — О том, что мазут на печах ввел я, вы наверняка не написали, а о том, что я задержал его подачу на несколько дней, «обморозил», как вы изволили выразиться в приказе, — это ему стало известно. Так или не так?
Кроханов неохотно угукнул.
— А еще? — Балатьев почувствовал, что из Кроханова можно кое-что выжать, поддерживая надежду на взаимную откровенность.
— Про твои семейные дела пришлось написать.
— Что ушел от неверной жены и здесь сочетался законным браком?
Неприятно было Кроханову чувствовать себя допрашиваемым, но ничего поделать он не мог — цель оправдывала средства. Отвечая, все же замялся:
— Н-не совсем. Не мое это дело — разбираться, кто от кого и зачем ушел. И до развода твоего это было, приятель. — На том терпение его истощилось. — Ну, а ты о чем писал?
Николай пристально посмотрел на Кроханова и невольно посетовал на природу. Как несправедливо поступила она, дав такие синие, на удивление красивые глаза и благовидную внешность прожженному интригану и закопченному прохвосту! Скольких людей ввела в заблуждение эта внешность! Вызовут, познакомятся — вид представительный, пока молчит — вроде не бестолочь, анкета чистая, у отца заслуги в гражданскую войну, чем не кадр пусть для небольшой, но руководящей работы? Проштрафился — снизят на ступеньку, но опять-таки обеспечат руководящий пост. Задержавшись на этих мыслях, Николай задержался и с ответом.
— А я вообще никому ничего не писал.
— Х-хитер ты, братец! — обалдело выдавил из себя Кроханов, сраженный такой неожиданностью.
— Вам ли мне завидовать, Андриан Прокофьевич! Вы по этой части академик, а я только в приготовительном классе.
Кроханов провел рукой по лицу, да с такой силой, что странно было, как не свернул себе нос.
— Ну вот что, Балатьев, — сказал официально, — учти, мы с тобой видимся последний раз.
Это заявление нисколько не обескуражило Николая — он давно был готов к такому исходу.
— Хорошо, если так. Ко взаимному удовольствию.