— Хорошо или нет — увидишь позднее. Вернешься без рук, без ног, а то и еще без чего-нибудь, ты об этом заводе не раз вспомнишь и за мной ох как пожалкуешь. Так вот тебе мой совет на прощанье: наркому на меня капать не моги. Он сам директоров назначает, а жаловаться на них — все одно что на него — зачем человеку себя в невыгодном свете выставлять? Это непокобелимо. Понял? Командировку и деньги получишь завтра, и нечего тебе тут небо коптить.
Николай встал, выпрямился во весь рост и, глядя ненавидящими глазами в ненавидящие глаза, отчеканил:
— А теперь вам на прощанье: Светлану не трогайте, а снимете или на другую работу переведете, я до вас хоть откуда дотянусь, и тогда уж не взыщите.
— Брось баланду травить! Тоже мне длиннорукий нашелся!
Тупое самодовольство, с каким были сказаны эти слова, и опасение за любимого человека вынудили Николая пойти на крайнюю меру.
— Ваш липовый отчет, Андриан Прокофьевич, с припиской пятисот тонн — он у меня. Если что — вашим методом действовать буду. Во все инстанции запущу.
Пригрозил — и вышел удовлетворенный: что-то вроде испуга отразило лицо Кроханова.
Целиком ушедший в свои думы, Николай не сразу ощутил ледяное дыхание зимней ночи, не сразу обратил внимание, что все идущие с завода после смены не растекались, как обычно, кто куда, а торопливо сворачивали на базарную площадь, к тому единственному в поселке уличному репродуктору, у которого впервые собрались толпой в лихое июньское воскресенье.
— Сейчас повторять будут! — донеслось до его слуха.
Николай схватил за руку паренька в распахнутом полушубке, мчавшегося как на пожар.
— Что повторять?
— Фрицев под Москвой долбанули! — вырываясь, ответил паренек и со всех ног понесся дальше.
На площадь, несмотря на сильнющий мороз, отовсюду бежал народ. Вокруг счастливцев, оказавшихся здесь во время передачи сводки Совинформбюро, группами стояли припоздавшие и с жадностью слушали вольный пересказ о разгроме немецких войск под Москвой. Цифры перевирались почем зря, и в этом не было ничего удивительного: слишком много их называлось. Одни говорили о семистах подбитых танках, другие утверждали, что их полторы тысячи, а число убитых гитлеровцев колебалось от пятисот до пятидесяти тысяч. Но основной факт оставался непреложным: немцы под Москвой разбиты и отброшены, и это радовало несказанно.
Пытаясь отыскать наиболее толкового пересказчика, Николай протискивался от группы к группе, жадно ловя осколки разговоров.
— Главное сделано: хребет у немцев хрястнул!
— К весне, пожалуй, прикончим.
— Ишь разохотился — к весне! Хоть бы к осени.
— Иван — он как воюет? Поначалу вразвалочку, вприкидочку, а разозлят вконец — тут ему удержу нет!
— Что-то долгонько Иван прикидывал…
— Лиха беда начало. А понесло — теперь не остановишь!
Народ все подваливал и подваливал, на ходу возбужденно перебрасываясь фразами, строя прогнозы. От множества голосов стоял невообразимый гул.
Давно не испытанное чувство невыразимого торжества охватило все существо Николая. Наконец-таки! Дождались! И это не просто выигранное сражение, это несомненно переломный этап. И в военных действиях, и в психологии людей. Ишь как звонки голоса, каким светом озарены лица! Разве личная радость, радость за себя, бывает такой сильной, восторженной, бьющей через край, как эта общечеловеческая радость первой крупной победы? А когда она подогрета еще чувством сопричастности, сознанием того, что и тобой в это событие внесена лепта, пусть небольшая, но собственная, личная, ей и вовсе нет предела.
Вдруг чей-то густой, сильный голос затянул:
— «Пусть ярость благородная…»
Песню подхватили другие голоса, и над ликующим поселком понеслось: «…Идет война народная, священная война!»
После утомительной дороги сначала до Перми в кузове грузовика, который безбожно подбрасывало на ухабах, а затем в переполненном эвакуированными вагоне, где пришлось простоять в проходе весь путь от Перми, скромный номер в свердловской гостинице «Большой Урал» показался Николаю раем. Он зажег люстру, настольную лампу и сразу повеселел. По сравнению с тусклым, вполнакала поселковым освещением этот свет был непривычно ярким и действовал бодряще. Впрочем, кроме как свету и уюту, радоваться пока было нечему. В Главуралмете, где он побывал час назад, только и удалось узнать, что ему заказан номер.