— Эх, а я… Бросить бы, да воли не хватает. С молодых ногтей тяну. — Сделал подряд несколько затяжек и, наблюдая, как, метушась, поплыл в солнечном луче дым, заговорил снова: — Во-вторых, дело в том, что у печевых наших низкий технический уровень, вернее — никакого уровня. Кидают в печь руду, по навыку знают, когда и сколько, а представления о процессе ни малейшего. Нужно преподать им основы технологии. В объеме техминимума хотя бы — образование, как ты понимаешь, у них азбучное. Займись этим. Но не сейчас. Летом у них свободного времени в обрез. Огороды, сенокос, заготовка дров, снеди всякой, а с осени до весны самое как раз. Рано или поздно завод остановят, и выйдут отсюда технически неграмотные мастеровые. Ну где они найдут себе применение? А если к их опыту да трудолюбию грамотешка какая-никакая — цены им не будет.
Предложение не вызвало у Николая особого энтузиазма. Народ в цехе в основном великовозрастный, знания — у кого за начальную школу, а у кого и тех нет, и традиции испокон веку сложились особые — больше уметь, чем знать, перенимать только практику ремесла. Попробуй подбери для них общепонятный язык.
— Задача нелегкая, — чистосердечно признался он.
Уклончивый ответ не устроил секретаря райкома. Решил убедить.
— Но благородная, и осуществить ее можешь только ты. До тебя некому было, хотя давно пора. — И вдруг спохватился: — Прости, что на «ты», мы в нашей берлоге от «вы» поотвыкали.
— Нисколько не возражаю, даже лучше так.
Пригасив папиросу, Баских смял ее в пепельнице и снова присел на диван.
— Хочу предупредить вот о чем. Ты, вижу, человек выдержанный.
Балатьев неопределенно повертел пальцами в воздухе, сказал в ответ на вопрошающий взгляд:
— Только с подчиненными, Федос Леонтьевич. А с начальством… Не со всяким. Не выношу окрика, автоматически даю сдачи.
— Да-а, Кроханов крепко умеет разносить. Мат почему-то всегда попадается ему под руку — так он оправдывался на бюро, когда прижал его.
— И беспрекословного подчинения своей особе требует, — продолжал Балатьев. — А я на положение клерка, приспособленца никогда не соглашусь. Если он станет препятствовать мне в чем-либо, диктовать — пойду ва-банк.
— Не советую ва-банк. Надо быть стратегом. Прислан ты против воли Кроханова, инициатива эта, говоря начистоту, моя. У нас пришлых, найденышей недолюбливают даже райкомовцы, и удивляться тут нечего: хорошие специалисты сюда не попадают. Вот и Кроханов. Сплоховал нарком, назначив его директором, дал маху. Бывает. Все мы человеки… Закинул я было удочку — не тянет-де, — ничего из этого не вышло: учите, говорит, воспитывайте, не боги горшки обжигают. Не хотелось ему признать, что поступил опрометчиво, не подумал как следует, назначая директором, не соразмерил все «за» и «против», поторопился, словом.
— И вы отступили.
Баских развел руками.
— Пришлось. А что мне оставалось? Да и не расскажешь все в телефонном разговоре.
— Кроханов знает об этом?
— Знает. В Москву смотался — оборона — это не по нем, он всегда в наступлении, — и вернулся гоголем. На меня дуется, дает понять, что с ним тягаться нечего. — Баских сделал паузу. — Посредственность, обыватель, а хитер бестия — спасу нет. Так умеет подладиться, все перекрутить, изобразить себя гонимым мелкими людишками… При этом физиономия, жесты — сплошная искренность. И обезоруживающая улыбка, сшибающая даже мужиков. Я тоже накалывался первое время. Теперь вернемся к тебе. Постарайся опровергнуть сложившееся представление о приезжих — несговорчив, упрям, грешки какие-то и прочее.
— Постараюсь, — с растяжкой проговорил Николай, глядя в сторону.
— Ну что ты так расквасился?
— Да просто…
— Не договариваешь, Николай Сергеевич, а? Давай, давай, выкладывай все как на духу. Без экивоков. Вот как я, не в прятки же играем.
— Я вообще не понимаю, для чего существует этот завод, — запальчиво проговорил Балатьев. — Отдача пустяковая, а денежки сосет немалые. Для государства сплошные убытки.
— Верно, убытки, — подтвердил Баских.
— И как можно на двадцать четвертом году советской власти заставлять людей работать в таких условиях! Это по меньшей мере негуманно.
Баских не ожесточился, как ожидал Балатьев, наоборот, заговорил со спокойной вразумительностью:
— А вот это, представь себе, Николай Сергеевич, вовсе не так. Никто их не заставляет. И попробуй перемани их отсюда на лучшую работу. Пролетариат тут особый. Он наполовину рабочий, наполовину крестьянин. У каждого дом, хозяйство, только что хлеб не сеют. Правда, делянка ржи почти у каждого есть, но это для солода, для бражки. Пробовал?
— Нет.
— Стало быть, никто в гости не позвал.
— К подчиненным в гости…
— Это свое правило забудь. — Услышав, что у дома остановилась машина, Баских подошел к окну, выглянул в него. — Гришок! — крикнул шоферу. — Поезжай в больницу, отвезешь врача в «Светлый путь». — И снова обратился к Балатьеву: — У нас в гости не из подхалимажа зовут, а из уважения. — Покачал пальцем. — Нет, не к должности. К человеческим качествам. Позвали — значит, признали. Человека в тебе признали. Откажешься — обидишь на всю жизнь.