Все эти дни Кроханов в цех не являлся, не явился и на такое знаменательное событие, как освобождение печи от металла, пролежавшего там двадцать суток, хотя знал, что все идет как нельзя лучше и никаких казусов не предвидится. Вряд ли им руководил принцип — моя хата с краю, ничего не знаю. Скорее просто стыдно было показываться на люди, тем более что народу собралось множество. Даже рабочие других цехов, прямого отношения к мартену не имеющие, и те пришли посмотреть, как вырвавшаяся на свободу сталь залила феерическим светом разливочный пролет, и убедиться, что все напасти остались позади.
Кто из двоих был инициатором разговора, состоявшегося в кабинете директора, — сам ли Кроханов или Славянинов, — Балатьева не интересовало. Для него важен был сам факт: Кроханов сдался.
Усадив Балатьева перед собой, он заговорил покаянно, без обычного витийствования, нервически попыхивая папиросой:
— Николай Сергеевич, предоставьте мне возможность оставить вас на заводе. Забудем, что было, поработаем на благо Родины. Развели мы с вами мышиную возню, когда нужно…
— Извините, должен внести поправку, — перебил его Балатьев. — Не мы развели, а вы развели.
— Не стоит торговаться, Николай Сергеевич. Не время, — урезонивающе заметил Кроханов. — Будь по-вашему.
— Так-то. А насчет поработать…
Предложение остаться настолько ошарашило Балатьева, что он не сразу сообразил, как ответить. Подумав, сказал:
— Прежде всего я хотел бы видеть приказ по заводу, подобный тому, который вы издали по Дранникову, — благодарность, премия и подсчет экономии по бризу.
Кроханов тоже ответил не сразу — тертый калач.
— Будет такой приказ. А еще что?
— Отправьте наркому телеграмму с просьбой оставить меня на заводе как… ну вы сами подыщите формулировку.
— С двумя подписями? — покорно спросил Кроханов, прикурив папиросу от папиросы.
— Лучше за двумя.
— Когда приступите к работе?
— После телеграммы наркома.
На сей раз директор проявил небывалую оперативность. В середине дня приказ был вывешен во всех цехах завода, а уже в семь вечера он собственноручно вручил Балатьеву копию его и правительственную телеграмму, подписанную наркомом. Тактичность ее удивила и согрела Балатьева. Нарком разрешил оставить его на заводе, но лишь в том случае, если даст согласие.
Удовлетворенный Балатьев положил приказ в карман.
— Теперь я с чистой совестью и очищенный от всякой скверны могу…
— Вот и прекрасно! — не дал ему договорить Кроханов. — Сейчас мы это отметим! Бутылочкой! Довоенной!
Достав из ящика стола ключи, он двинулся было к сейфу, но Балатьев остановил его:
— Это вы уж без меня.
— Ну почему? — искренне огорчился Кроханов. — По такому случаю…
— По такому случаю мне бы посошок. — Отвечая на полный недоумения взгляд Кроханова, выдал напрямик: — Неужели вы решили, Андриан Прокофьевич, что после всех ваших вывертов я могу… Мне даже физиономию вашу лицезреть непереносимо.
Кроханова передернуло от такой дерзости.
— Это нечестно, Балатьев! — взревел он.
— Вам ли говорить о честности! — все с той же брезгливой интонацией промолвил Балатьев. — Вы мне подкладывали свинью за свиньей, а я… я с вами… ну, чуть поиграл. Между прочим, отдаю вам должное — вы научили. И скажите спасибо, что чуть.
Лишь теперь, соблюдая полнейшее спокойствие, в разговор вступил Славянинов:
— Позвольте, уважаемый Николай Сергеевич, кто в таком случае будет начальником цеха? Дранникову подписан расчет, он, как вы понимаете, начальником оставаться не может.
— Я тоже не могу, как вы понимаете, — ответил Балатьев.
Не усидев на своем месте, Славянинов встал, нервно прошелся по кабинету, остановился перед Балатьевым.
— Вы нас ставите в дурацкое положение, Николай Сергеевич. Цех остается без начальника и без помощника. И это сейчас, в военное время. Кто, как не вы, воспитывали у сталеваров чувство долга перед Родиной, и вы же…
Балатьев с сочувствием посмотрел на Славянинова.
— Давайте произведем расстановку кадров, — дружески заговорил он. — Начальником цеха поставите Сурова. Дело знает, техник. И честен, как ни прививали ему здесь бациллы подлости. Заместителем — Чечулина Акима Ивановича, достойнейший человек. А на его место — сталевара Чечулина. Очень башковитый. Вместе они потянут.
На этом Балатьев счел свою тяжелую миссию на заводе законченной и, отделавшись поклоном, вышел, ощущая острую радость от сознания, что в этом кабинете никогда больше ноги его не будет.
После прокуренного помещения морозный воздух, даже сдобренный запахами заводских дымов, показался Николаю целительным бальзамом. Преодолев искушение сесть на крылечке и застыть, ни о чем не думая, сошел на тротуар и медленно побрел по улице.
— Что так неохотно идете? Может, решили вернуться? — услышал за спиной голос Славянинова.
— Все еще не могу прийти в себя. Не верится, что вырвался благополучно.
Славянинов вздохнул с откровенной грустью.
— Завидую. А я вот сомневаюсь, что мне удастся.
— Почему?