11 января 1942 года мартеновцы радовались двум событиям: после недельного застоя на фронтах Красная Армия освободила Можайск и Торопец, а в печи расплавился шлак. Пока только шлак, но это означало, что преодолен рубеж, за которым начинался ответственнейший период плавления многотонного монолита. Ровная, спокойная, почти зеркальная поверхность шлака активно отражала тепловые лучи и создавала угрозу для свода. Кирпичи его, еще не обработанные пламенем, были недостаточно стойкими для высоких температур, которые пришлось развить в печи.
Теперь сталевар как часовой вышагивал вдоль печи, непрестанно поглядывая в гляделки на свод, чтобы не перегреть его, не поджечь. Балатьев тоже почти не отходил от печи и только изредка позволял себе подремать в конторке, положив руки на стол, а голову на руки.
Опыта выплавки таких тугоплавких, обезуглероженных монолитов у него не было, а в технической литературе описания подобных случаев не попадались. Приходилось руководствоваться только интуицией. И хотя интуиция не могла гарантировать несомненного успеха, людям он внушал уверенность в благополучном исходе эксперимента. Привыкшие ему верить, они поверили и на сей раз.
Но, понимая всю серьезность взятой на себя задачи, всю ответственность, Балатьев на всякий случай решил подстраховаться. Позвонив в Пермь, он попросил Селиванова прислать хотя бы остатки угольных электродов от электросталеплавильных печей. Зачем? Погруженные в металл, они быстрее насытят его углеродом, чем плавающий сверху кокс.
На третий день с утренней колонной машин тяжелые цилиндры в четверть метра толщиной прибыли.
Только теперь Николай почувствовал себя вправе проведать и порадовать Светлану, которая все эти дни находилась у родителей.
Вернувшись в цех, он удивился оживлению у печи.
— Тронулся лед, Николай Сергеевич! — закричал устремившийся к нему Суров.
Слили пробу. Все еще холодный, густой металл не весь слился с ложки, но звездчато искрил.
— Вот что делает кокс! — как чуду подивился Суров. — Науглероживает и плавить помогает. Глядишь — и без добавок чугуна обойдемся.
— Даже наверняка обойдемся, — заверил его Балатьев. — Но за сводом смотрите, и не в оба, а в четыре глаза.
Вечером, когда слой расплавленного металла значительно увеличился, в печь, чтобы ускорить науглероживание плавки, забросили электроды.
В ночную смену вышел Аким Иванович, но Суров, не имевший со дня возвращения в Чермыз ни одного выходного дня, наотрез отказался уйти домой. Его удерживала не только атмосфера охватившего всех возбуждения, но и желание не упустить момента полного расплавления монолита.
— Идите, Эдуард, идите, — чуть ли не силком выталкивал его Балатьев. — До выпуска времени еще много, а до конца войны — и подавно. Силы потребуются немалые.
— Не пойду, Николай Сергеевич, — уперся Суров. — Вы сутками торчите, а я что? Перебьюсь, не маленький. Я, можно сказать, академию тут прохожу.
Когда втроем они уселись на скамье потеоретизировать насчет процессов, происходивших в металле, Аким Иванович неожиданно спросил:
— Николай Сергеевич, требования рабочих что-то значат для наркома или нет?
Балатьев знал, что для наркома даже требования инженеров подчас ничего не значили, но ответил дипломатично:
— Значат, когда совпадают с его точкой зрения.
— А ваше желание — где быть, где робить — имеет вес? — допытывался Аким Иванович.
— В военное время — никакого. Нынче действует закон необходимости. А к чему, собственно, вы клоните?
— Да остались бы у нас, Николай Сергеевич. Дело в цехе налажено, народ вами не надовольствуется. И что касаемо семейного устройства — тоже все благополучно. А в Синячихе придется все сызнова. И вкалывать на всю катушку — в цехе-то полный кавардак, похуже того, что в нашем сейчас. Опять ставь все с головы на ноги. Оставались бы, — повторил Аким Иванович, — тем более… Слышал, Дран уходить собирается.
— Дран-ни-ков? Уходить? — поразился Балатьев.
— А чему вы удивляетесь? Ему и впрямь нельзя оставаться. В глаза смеются. Люди все видят, Николай Сергеевич, все понимают. Вот когда Кроханова еще попрут отсюдова, совсем легко дышать станет — появится вера, что справедливость и наш медвежий угол не обминает. А попрут, ей-ей, попрут. — Дальше Аким Иванович почему-то перешел на шепот. — Я знаете что еще слыхивал? Парторг ЦК будто на завод назначен. Вот бы здорово! Этот от директора зависеть не будет. Сказывают, даже райкому не подчиняется. Будет вроде как комиссар в гражданскую. Так что остались бы, Николай Сергеевич.
Последняя неделя так вымотала Николая, что ему страшно было даже подумать, что вот-вот придется ломать привычный образ жизни, пусть и не совсем благополучный, брать штурмом поезда, осваивать новый цех, да еще такой тяжелый, как синячихинский, привыкать к новому коллективу. Дружеский совет Акима Ивановича настолько соответствовал его настроению и состоянию, что едва было не согласился.