— А не преувеличиваете ли вы эту опасность, Николай Сергеевич? — осуждающе спросила Клементина Павловна, оскорбленная в своих патриотических чувствах. — Откуда у вас, у молодого человека, столько скептицизма, если не сказать больше — пессимизма?
— А откуда у вас такие шапкозакидательские настроения? — Мягкой интонацией Николай постарался сгладить жесткость вопроса.
— «Бить врага на чужой территории», «Ни одной пяди своей земли…» — Голос Клементины Павловны прозвучал торжественно, как с трибуны. — Эти слова, по-вашему, что, на ветер брошены?
— Дай-то бог… — примирительно обронил Константин Егорович. — Но не надо закрывать глаза на то, что Гитлер не просто пустился в авантюру, уверовав в госпожу удачу, вот уже сколько времени сопутствующую ему. Он все рассчитал наперед, до зубов вооружился, кстати, во многом за счет завоеванных стран, подготовил надежных маньяков военачальников и не менее маниакальных солдат — еще бы, разве не прельстительна перспектива владеть необъятными, к тому же богатейшими землями! — и, страдая манией наполеоновского мирового господства, вознамерился осуществить то, что не удалось Наполеону.
— Ему грозит судьба Наполеона, если не похлеще что-нибудь! — не удержалась от патетического возгласа Клементина Павловна.
Светлана молчала. Смотрела на Николая откровенно грустными глазами, мысленно прощаясь с ним навсегда и безмерно сожалея о таком неожиданном финале их отношений. Вернется он с войны или не вернется — все равно больше они не увидятся. Слишком тонкая ниточка связывает их, не выдержит эта ниточка испытания временем. Она точно знает, что в нем нравится ей, что привлекает, а нынче добавилось еще восхищение им. Сквозь приоткрытую дверь она слышала все, что происходило в директорском кабинете, и поразилась силе духа Николая, его целеустремленности, упорству и вере в себя, его характеру бойца. А у него что к ней? Легкая симпатия, как к хорошенькой девушке, с которой можно скрасить одиночество? Скорее всего. До сих пор она не знала горечи неразделенного чувства, и вот надо же такое! Первый человек, за которым могла бы без оглядки пойти хоть на край света, относится к ней со снисходительным сочувствием, не более.
— Николай Сергеевич, а что, если мы с вами пройдемся? — неожиданно для всех и, пожалуй, для самой себя предложила Светлана. Отвечая на недовольный взгляд матери, намеревавшейся довести разговор до логического конца и полагавшей, что это возможно, добавила: — Хочется глотнуть свежего воздуха.
— Конечно, конечно, пройдитесь, — поддержал дочь Константин Егорович, раньше чем Николай согласился.
Предложение это пришлось Николаю по душе, потому что его начала раздражать бездоказательность утверждений Клементины Павловны, а еще больше потому, что хотелось побыть со Светланой наедине. До сих пор их встречи были короткие и происходили всегда при ком-нибудь, так что и поговорить вдоволь не удавалось.
Светлана накинула вязаный платок, и они вышли.
Вечер был тихий, погожий, с той приятной свежинкой, которая прокрадывается навстречу наступающей темноте и исчезает с первыми солнечными лучами. На берегу пруда там и сям сидели ребятишки, рыбачили. Светлана знала их наперечет. Спустившись по пологой тропке, остановились возле самого рьяного — Кешки, сына Афанасии Кузьминичны.
— Ну как, будет ужин?
— А чего нет? — Мальчишка указал на марлевый мешочек, лежавший на ивняке, и следом ловким рывком вскинул удилище. На конце его трепыхался довольно-таки крупный линек.
Светлана наклонилась над мешочком.
— О, да у тебя тут…
— Семь! — отозвался довольный собой мальчишка.
— Подсекай! Подсекай! — крикнул подошедший Николай.
— Все. Ушла, стерва, — досадливо пробубнил незадачливый рыбак.
— Не будем мешать. — Николай взял Светлану за руку и в один миг выволок с откоса на дорогу.
В воздухе тихо — ни ветриночки. Оттого деревенские звуки густо наполняли его. Блеяли возвращающиеся с пастбища овцы, на все лады звякали коровьи ботала, доносились удары колотушек — пастухи давали знать, что пришло время запускать коров, погромыхивали колодезные вороты, взлаивали потревоженные псы, где-то раздавались бесшабашные возгласы упившегося забулдыги. И редкие людские оклики тоже звучали по-деревенски. Громко, надсадно.
— Вы знаете, я возненавидела наш пруд, — заговорила Светлана.
— И в этом виноват я? — мгновенно среагировал Николай.
— Да, — бесхитростно подтвердила Светлана. — Я очень… Страшно стало мне тогда… Страшно и тяжело…
— Спасибо.
— Что тяжело?
— Что я не безразличен вам.
— Этого мало…
— Правда?
— Правда…
Николай ушам своим не поверил. Светлана ли это? Скромная, порой даже застенчивая — и вдруг… Сердце его зашлось от нежности и признательности к этому милому, непосредственному существу, которое при всей обреченности их отношений, зная наперед, что будущего у них нет, признается в самых сокровенных чувствах. Взял ее руку, сжал тонкие пальцы и ощутил, как обжигающая волна пошла по всему телу.