— Да. Вернее, казалось, что да. Но с той поры я повзрослела и многое переосмыслила. Во всяком случае, мне стало ясно, что любовь должна возникать не от желания любить, а от восхищения человеком. Твой неуемный темперамент, своеобразие суждений, непохожесть на других… И переживаешь ты все в полную силу, объемно — можно так выразиться? — и чисто человеческие проявления твои достойны всяческой похвалы.
— Светланка, милая, — улыбнулся Николай, — ты идеализируешь меня.
— Нисколечко.
Николай воспринял эти слова как признание и возликовал. Он понял, что прощен. Потянулся к губам Светланы, но в гостиной послышались осторожные шаги и в двери вырос Константин Егорович. Нежданный гость смутил его и обрадовал.
— О, жив курилка! Значит, вжились в эту атмосферу.
— Volens nolens[1] — пришлось.
— И как же этот вепрь вас не слопал?
— Закуска оказалась не по зубам и не ко времени, — отшутился Николай. Шагнув навстречу Константину Егоровичу, крепко пожал ему руку.
— Не обольщайтесь. — Константин Егорович назидательно поднял указательный палец. — Вам может не поздоровиться. Кроханов достаточно прозорлив. Для чего ему на заводе кандидат на пост директора?
— Какой из меня директор? — откровенно усмехнулся Николай.
— Прибедняетесь, Николай Сергеевич.
— Одна ласточка не делает весны.
— Это не совсем так. Именно вы можете радикально изменить устоявшийся стиль крохановской деятельности. Так продолжаться не может. В конце концов — и это не за горами — встанет вопрос, быть ему или не быть. To be or not to be, — повторил Константин Егорович по-английски слова шекспировского Гамлета. — Если вы сокрушите Кроханова, то сделаете благое дело.
— Сокрушать — не в моих правилах, Константин Егорович, да и не прельщает меня, поверьте, этот пост. А вот поставить его на место, образумить малость, может, удастся.
— Не стройте иллюзий и не надейтесь. Его никто и ничто не образумит. Натура. Она диктует человеку, а не он ей.
— И натуры, бывает, ломаются под давлением обстоятельств.
— Характеры, Николай Сергеевич, а не натуры. Натура — нечто заданное, вложенное в тебя при рождении, а стало быть, органичное, неутрачиваемое.
— А ты был бы хорошим директором, — поддержала отца Светлана.
Константин Егорович не без любопытства посмотрел на дочь, перенес взгляд на Николая.
— Вы уже на «ты»? Поздравляю. — И вышел из комнаты.
Светлана постаралась сгладить выпад отца.
— Он знает, что я даже со сверстниками с трудом перехожу на «ты», а тут вдруг…
Несколько мгновений Николай вожделенно смотрел на Светлану, потом, как бы опомнившись, сказал срывающимся голосом, сдерживая волнение:
— Значит, будем считать, что у нас все решено. И знаешь, что хорошо? Решили не в угаре, не с затуманенными мозгами…
Светлана добавила, осмелев:
— …а рассудительно и трезво. — Приподнялась, протянула Николаю руки. — Ты перейдешь к нам?
— Нет.
Мгновенный и категоричный ответ сразил Светлану. Она откинулась на подушку и, стиснув зубы, уставилась невидящими глазами в потолок.
— Светлана, пойми меня…
— Я уже поняла… Я для тебя…
— Ты для меня… что Лаура для Петрарки.
У Светланы чуть отлегло на душе.
— А кто она была, Лаура?
— Молоденькая красивая испанка из Авиньона, куда привез такого же молоденького поэта отец, надеясь, что Испания станет более надежным прибежищем для одаренного мальчика из Италии.
— Угу… — как-то неопределенно буркнула Светлана.
— Что подумают обо мне твои родители? — продолжал Николай. — Ни кола ни двора, жена где-то, а он… Ловко пристроился. Светик, милая, так ведь и можно истолковать. Только так.
Лицо Светланы выразило отчаяние, беспомощность, страдание.
— Как ты можешь!.. Ты клевещешь на них!
— Светик, давай без эмоций, — как можно спокойнее сказал Николай. — Эмоции никогда не бывают надежным советчиком, больше того — они мешают осознанию поступков.
— Оставь свои теории! С меня достаточно! Уходи!
Николай склонился над Светланой, стиснул ее обмякшие плечи.
— Ты что говоришь? Одумайся!
Резко вырвавшись, Светлана соскочила на пол.
— Уходи немедленно! Совсем! Не то позову отца!
И взгляд… У Николая душа содрогнулась от этого взгляда.
…Стоял погожий, пронзительно ясный солнечный день, лазоревыми блестками поигрывала вода в пруду, а на душе у Николая было черным-черно. Его охватило замораживающее ощущение безысходности, непоправимости того, что случилось. Как-то по-дурному вырвалось у него это короткое и резкое «нет», вырвалось непроизвольно, а прозвучало по меньшей мере бестактно. Человек открылся ему, переступил через самолюбие, через боязнь непонимания, пошел навстречу, а получил… Попробуй теперь докажи, что побуждения его были самые благородные — не осложнять жизнь семьи, не вносить в нее лишних беспокойств. Конечно же Светлана решила, что он боится сделать опрометчивый шаг, что намерен сохранить себе свободу. А на кой ляд нужна ему свобода одинокого существования, без любимого и любящего человека рядом? Нет, выпирает из него порой жесткими ребрами категоричность. Скажи он: «Я с радостью перешел бы к вам, но…» — и все выглядело бы по-другому, и он не испытывал бы такой тоски. Так вот же, выпалил как из ружья…