Балатьев подозвал машиниста тележки.
— Давай на яму! Учти, остался металл, тонн восемь!
Решив, что опасность миновала, машинист погнал тележку со все еще парящим ковшом в конец разливочной канавы, на ходу наклонил его, чтобы вылить оставшийся металл в чугунные чаши, но в радостном возбуждении переусердствовал, стукнул ковш о борт чаши, да с такой силой, что несколько кирпичей в нем сдвинулись, обнажив влажные места. И — произошел взрыв. Из ковша, словно из гигантской мортиры, вылетели брызги металла, шлака, куски кирпича, из окон от сотрясения полетели стекла, со стропил посыпалась залежавшаяся пыль, цех заволокло как дымовой завесой.
Аким Иванович вытер ладонью упревшее, грязное, измученное лицо. Он еще пребывал в том тревожно-взвинченном состоянии, когда все, что стряслось, казалось не прошлым, не пережитым, а тем, с чем еще надо было столкнуться, что еще предстояло пережить.
— Сколько грохоту от такой малости, а если б… Пойдемте в ваш курятник, передохнем, очухаемся.
Николай направился к лестнице.
— Ох, нет, не сдюжу, обмяк, — посетовал Аким Иванович. — Кругом обойдем, через шихтовый двор. Заодно на звезды поглядим. Я то уж думал… последний разок увидим, когда через крышу вылетим…
Несколько раз глубоко втянув в себя холодный ночной воздух, Аким Иванович малость пришел в норму.
— Ну что ж, можем поздравить друг друга с возвращением с того света. — Протянул руку. — Здравствуй, Николай Сергеевич, в рубашке рожденный.
Как все истинно храбрые люди, Балатьев по-настоящему, со всей ясностью осознал серьезность опасности лишь после того, как она миновала.
— Да-а, могли б и косточек наших не собрать… — Поежился, свел и развел руки, вселяя жизнь омертвевшему телу. — Так в металле и закопали б…
Однако спокойно посидеть и передохнуть им не пришлось. Взрыв всполошил поселок, телефонным звонкам не было конца. Пробился и Константин Егорович.
— Сдается, как бы не у вас, Николай Сергеевич?
— А где ж еще? — усмешливо ответил Николай. — Не на дроворазделке ж.
— Обошлось?
— Как ни странно. А могло б…
— Да, ухнуло здорово. Последние известия не слышали, конечно. Я уж было подумал, отсалютовали в честь разгрома…
— Ка-ко-го?
— Под Брянском. Пятьсот танков накрыли, больше двадцати тысяч фрицев полегло.
— Наконец-то, — с облегчением выдохнул Балатьев. — Ну, будем надеяться…
И положил трубку, так как в конторку влетел Кроханов, Разразившись бранью, особенно оскорблявшей, потому что состояла из одних нецензурных слов, навалился на Балатьева с обвинениями. Чего только не наговорил он, чего только не приписал! И ослабление дисциплины, и зазнайство, и отсутствие критики и самокритики, и потерю бдительности, и даже вредительство.
Смешно и в то же время горько было Балатьеву выслушивать всю эту напраслину. Ущерб от аварии по сравнению с тем, каким мог быть, в сущности ничтожен, и причина ярости Кроханова объяснялась лишь тем, что за такой ущерб начальника цеха с завода не выгонишь. Балатьев продолжал выслушивать абсурдные нападки, всячески сдерживая себя, чтобы не взорваться и не послать директора по популярному русскому адресу.
Истощив весь запас эпитетов и не дождавшись от Балатьева никакой реакции, Кроханов бросил, вконец выведенный из себя:
— Чего молчишь, как египетский свинкс?
И на эту фразочку Балатьев не среагировал, — что толку пререкаться с этим иродом! А вот Акима Ивановича прорвало:
— Креста на вас нет, Андриан Прокофьевич! Я-то думал, придете как человек, скажете: «Спасибо, Николай Сергеевич, что жизнью своей рискнули, от такой беды упасли. Вот вам рука моя и талон на литру водки, чтоб очухались». А вы… Ровно кобель, с цепи сорвавшийся. Тьфу!
Аким Иванович в сердцах отшвырнул еще не зажженную цигарку, что при недостатке табака являло крайнюю степень раздражения, сочно сплюнул и, тяжело поднявшись, поковылял на площадку.
От обычно покорного обер-мастера Кроханов такого дерзкого отпора не ожидал и, решив, кстати, не без оснований, что это балатьевское влияние, зашипел:
— Во, полюбуйся! Твоя выучка! Развратил мне тут народ!
— А разве он не прав? — ответил Балатьев, удивленный и обрадованный тем, что Аким Иванович наконец-то показал зубы. — С кандидатами в покойники полагалось бы говорить уважительнее. Когда заглянешь за тот порог…
Дверь открылась, вошли Дранников и ковшевой его смены, которых Балатьев как раз собирался вызвать. Появление их было кстати. Вот на них, истинных виновников, пусть и перенаправит директор свой державный гнев.
— Остаток запала, — сказал жестко, — на этих вот деятелей израсходуете. Один дежурил, другой ковш недосушил. Давайте-ка разберитесь, почему так получилось, а я послушаю. Пусть попробуют оправдаться.
Знал бы Кроханов, что все обернется не во вред Дранникову, подбирал бы выражения полегче. Гробить приятеля, да что гробить — просто наказать в его планы никак не входило. Ковшевого, кстати, тоже, поскольку тот работал под началом Дранникова.