Тихие гости полностью

После встречи все пошли гулять по территории, показывать писательнице, где что у нас есть. А на территории лагеря такой прудик есть, заросший весь, тина, ряска, лягушки орут. Там никто не купался. Просто красиво, типа кусочек природы. И вдруг у писательницы такое лицо становится... Пустое, что ли. Без выражения. Ника ее за руку стала дергать, а та странно заулыбалась и говорит:

«Следующую книгу я напишу про водяную нечисть».

И совершенно внезапно у Ники начинается припадок. Натурально припадок истерический. Она стала кричать, плакать навзрыд. А мать ее стоит, руки опустила и никак не реагирует, будто это норма вообще. Вожатые нас сразу увели, конечно. Не знаю, что там дальше было, но Ника на следующий день из лагеря уехала, с вещами. Дядя сказал, что у нее нервный срыв. Ее папа из лагеря забирал. Больше я их не видела.

Пока было не сильно темно, я по Сониным следам дошла до бани, как обычно, самая последняя. И Лерка, и Соня всегда каким-то образом ухитрялись убедить меня, что им послать сообщение домой важнее. Потому что одна — хозяйка дачи, у нее приоритет. У второй — больной братик. А у меня вроде и ничего нет важного, могу потерпеть.

Опять мне краем глаза виделось, что Анисимовна с той стороны забора упорно преследует меня, но, когда я оборачивалась, никого не было. Стала бы старушка прыгать так резво по сугробам! Даже не совсем адекватная. Да и в соседском доме окна уже были темные.

Вспомнилась эта Сонькина Никанориха. Бр-р-р... Какой же папаша у Сони гнусный, прямо жалко ее.

Да что я все про Соню? А сама? Почему я вечно вхожу в чье-то положение в ущерб своим интересам?

Внезапно мне стало так тоскливо, что глаза наполнились противно едкими слезами, а в груди стал набухать твердый давящий ком. Действительно, ничего у меня нет важного, никому я не нужна. Как мама вечно уступает бабушке и трясется над ней, так и я буду с мамой. Одни, не особо интересные...

Зачем я вообще притащилась на эту дурацкую дачу?

Сморгнув слезу, которая немедленно шлепнулась на экран телефона и расплылась на набранном «все ок», я краем глаза заметила движение в окне бани. Маленькое окошко выходило на протоптанную нами дорожку. Конечно, это было мое отражение (а что еще могло там быть?), но все же я вздрогнула от неожиданности.

Действительно казалось, что кто-то лысый, бледнолицый глядел изнутри через мутное стекло. Бледно-серое лицо пялилось тусклыми глазами прямо на меня.

Этого не могло быть: баня была надежно заперта, да к тому же завалена нетронутыми сугробами. При всем желании до двери невозможно было добраться, а окошки настолько малы, что туда способен влезть разве что совсем маленький ребенок.

Может, это просто тень?

Ну какая тень в таких сумерках?

И как тень может отступать вглубь, подальше от окна?

Да нет, это мое отражение.

Аккуратно смахнув с экрана слезную каплю перчаткой, я всмотрелась в банное окно и для проверки помахала рукой над головой. Что-то никакого эффекта. Тогда я включила на телефоне фонарик, чтобы убедиться — мне всего лишь померещилось.

Пока наводила на окно луч, тень голой башки медленно скользнула вниз, будто кто-то присел на корточки. Могла это быть моя шапка? Правда, она пушистая и с помпоном.

Да и стоит ли это выяснять?

Тут мне стало так жутко, что от волнения взмокла спина.

Вспомнив наконец-то, зачем вообще сюда притащилась, я судорожно ткнула на значок отправки сообщения, а потом, не дожидаясь маминого ответа, продолжая светить себе фонариком, хотя и не так уж было темно, заспешила обратно в жаркий дом, стараясь больше не накручивать себя и совсем как- то позабыв все обидки.

Когда я наконец с удовольствием прижала холодные руки к печке (и тут же их отдернула из-за обжигающего жара), Соня подняла голову от своего телефона и вдруг задумчиво сообщила:

— Когда я выливала помои, за мной Анисимовна следила. Я с ней поздоровалась, а она в сугроб спряталась, что ли. И только птица скачет.

— Ой, да она всегда там скачет, птица эта. Не разводи тут мистику, — тут же насмешливо откликнулась я, не желая обидеть Соню, а скорее, пытаясь успокоить саму себя.

— Помнишь эту из параллели, про которую все говорили? — встрепенулась Лера. — Ее тетка, кстати, сюда ездила отдыхать. Ну, не ко мне на дачу, а тут неподалеку.

— Ты про эту Настьку с призраками?

—Ага. Она еще до того, как все началось у нее, рассказывала. Мы чего-то на физре разговорились, она на освобождении, и я. Что-то я сказала про Шилиханово, а она: «А, знаю! Это рядом с Шишикино. У меня туда тетя ездила к знакомым отдыхать». Эта тетка у нее язычница, что ли.

— А тут язычники есть? Эти самые шишаки? А что они делали в Шишикино, вызывали духа Пушкина? — заинтересовалась я.

Но Лерка только пожала плечами.

— Так, стоп! Что за Настька? И что у нее началось? — не поняла Соня.

— Сонь, ты как в другом мире живешь, — удивилась я.

Все про Настю знали, а Сонька как не от мира сего, все мимо ушей.

— Да которая с несуществующей девочкой переписывалась в чате, — объяснила Лерка.

— В смысле? Кто-то подделывался под девочку?

Мы ответили одновременно:

— Да.