Пока писал — нравилось. Потом перечел — разонравилось. Из чисто этических соображений, чтоб не оскорблять читателя, он не стал повторять слова, которые тот парень употреблял, большей частью матерные, и о своем бегстве не упомянул, и общее ощущение было кислое. Не то, не то… Все же он переписал заметку набело и отправил ее по почте, чего, в общем-то, никогда не делал. Дня через три, когда вышел очередной номер, он стал жадно искать на страницах свой материал, чего-то боясь и смущаясь, но не зашел, а потом вдруг увидел свою фамилию под заметкой, которая называлась: «Бережливость — норма жизни». Он стал читать. Заметка начиналась так: «В эти напряженные дни, когда идёт битва за урожай, с особой остротой стоит вопрос о бережном отношении к хлебу. И все меры принимаются, механизаторы стараются провести уборку с наименьшими потерями, на дорогах выставлены посты, которые следят за тем, чтобы асфальт не «засевали» зерном нового урожая, и в то же время находятся еще люди…» Он глазам своим не поверил. Речь шла о том, что парни в рабочее время играли в парке в футбол буханкой хлеба. Явная ложь! Павел Григорьевич взбесился. К правке он относился терпимо, и когда его заметки резали, считал, что специалистам виднее, но тут! Ведь не о том же он писал, не о том шла речь! Он впервые испытал приступ злого, опустошающего бессилия. Хочешь сказать о том, что ты видишь в жизни, о том, что тебя тревожит, а они холодной рукой режут и заставляют тебя говорить то, что нужно им. Точнее, говорится то, «что нужно всем», но кто же у всех спрашивал? Вот у него ведь не спросили — что ему нужно! Перекроили, изменили заголовок, выкинули все рассуждения, да еще его фамилию под этой нелепицей поместили — его, а не свою, — хотя это не его мысли, не об этом он хотел сказать! Почему так? Почему за него говорят?! Кто позволил?! Что он, совсем уж винтик-шпунтик, болванчик деревянный?!
В общем, он страшно разнервничался, еще и потому, что вспомнил того парня, и опять выходило, что он прав — этот молокосос!
В редакцию он заходить не стал, а позвонил редактору.
— А-а-а, Григорьевич! — сказал тот. — Ну что ж, брат, растешь, прямо на глазах растешь! И слог и мысль! Ну, я у тебя там разные сопли поубирал, зря это ты, пожестче надо с ними.
— Слушай, да я ведь не о том хотел сказать! — перебил его Павел Григорьевич, сдерживаясь. — Там хлеб только повод был, предлог, мелочь.
— Ка-а-ак это — мелочь?! Нет, это, знаешь ли, не мелочь, если каждый будет так буханкой швыряться! — И редактор понес обычное, не раз читанное, уже с железными интонациями в голосе.
«Да он же все знает! — вдруг поразился Павел Григорьевич. — Знает, что валки на полях прорастают, что зерно в кучах под дождем мокнет, что техника в безалаберном состоянии, а сам на этих пацанов громы и молнии мечет. А почему? Что же — совсем дурак? Да нет ведь, просто тут наверняка, тут никого не зацепишь, не потревожишь. А если критику разводить, в области, конечно, похвалят за принципиальность, а свои, районные, могут и поприжать. Тут ведь — ты нас не тронь, и мы тебя не тронем. Но ведь сколько веры в голосе, гнева! Сам себя убедил, сам себе на горло наступил ради пользы, ради того, чтобы людей не тревожить, у них-то не спрося…»
Павел Григорьевич бросил трубку. Ему теперь почему-то захотелось увидеть того парня и поговорить с ним. Странное, дикое желание! Но вот хотелось, и все, откровенно поговорить, — а с кем, не знал. Не было у него таких знакомых. И ему было за этого парня тревожно, хотя, конечно, зол он был на него страшно. Вот так взять и в глаза сказать то, что думаешь с а м, не боясь ошибиться, не заботясь о последствиях, не боясь милиции и общественного порицания…
А может, так и надо? Не боясь, что кому-то не понравится, что ты чего-то не понимаешь, не знаешь всей правды, которая только сверху видна? Он пошел в парк и, сидя на скамейке, долго смотрел на постамент, который одно время, как он помнил, пустовал, и теперь на нем стояла гипсовая ваза с землей и ничего в ней не росло.
«Неужели жизнь прошла зря?» — с тоской подумал Павел Григорьевич и решил написать обо всем честно в центральную газету.
