А мне все чудился Марк, и чем больше проходило времени, тем труднее становилось отличить реальность от болезненного сна. В конце концов, эта тонкая грань и вовсе стерлась. Мне несколько раз казалось, что открывается покосившаяся дверь, сбитая из наструганного грубого теса, а в проеме появляется высокий знакомый силуэт. Казалось, что я даже вскакиваю и несусь к нему. Что обнимаю, уже не сдерживая истерики и кашляя в его шею. Но потом дрема издевательски спадала и на место ей приходила реальность. И снова темный сарай, всхлипы испуганного Егора и съедающая изнутри тревога. Через пару секунд она сменялось чувством щемящей жалости к мальчику, страх которого витал в холодном воздухе и заставлял ненадолго взять себя в руки. В такие моменты я пыталась улыбаться, гладить Егора по руке и пытаться крикнуть ему, что все будет хорошо.
Егор не верил мне, наверное, потому, что после этих слов я снова проваливалась в полуобморок. Болезнь уже нельзя было остановить таблетками, она окончательно победила тело и с радостью издевалась надо мной.
В конце концов, я сдалась.
Не знаю, сколько прошло времени, но, когда я проснулась в следующий раз, вокруг стояла неожиданная тишина. Хлесткий ливень прошел. На улице лишь едва заметно шумел успокоившийся ветер, а в лужи на земле тяжело капали крупные капли, стекающие с пологой крыши.
Я все еще горела от температуры, но сон неожиданно пропал. Наверное, ненадолго. Такой прилив мнимой бодрости часто случается во время болезни, и он, как правило, обманчив.
- Ты проснулась? – Егор тоже дремал, но встрепенулся, стоило мне лишь немного повернуть голову в сторону.
- Проснулась, - я поморщилась от боли в разорвавшейся трещинке на пересохших губах. - Как ты?
- Хорошо, - тускло ответил мальчик. Маленькая рука прикоснулась к моему лбу и так и осталась лежать там.
Я тяжело выдохнула и прикрыла глаза.
- Ася, ты же не умрешь?
Голос Егора сорвался. Горечь, просочившаяся в нём, вынудила меня вздрогнуть. Сердце сжалось, а я заставила себе привстать на руках.
- Конечно нет. - в ладони впивались рассыпанная по земле сырая солома и мелкие опилки.- Конечно я не умру, – повторила, вынуждая голос звучать твердо и даже весело: - Точно не сейчас. Мы с тобой еще вместе на твоей свадьбе погуляем.
Шутка не удалась. Егор тяжело выдохнул и прошептал:
- Мама тоже так говорила.
Я сжала губы. В голову не лезли больше никакие слова. Облокотившись о неровную кладку дров, я притянула к себе мальчика и крепко обняла.
- Все будет хорошо, Егор, - прошептала, чувствуя, как за шиворот стекают мерзкие капли холодного пота, а с ресниц срываются слезы. Наверное, они падали куда-то на Егора, и мальчик чувствовал их.
- Марк... - всхлипнул он, с отчаянием впиваясь неровными ногтями мне в кожу.
Я поморщилась, но даже не подумала просить Егора ослабить хватку.
- И с Марком все будет хорошо... - пообещала тихо, целуя мальчика в висок. - Я тебе обещаю, слышишь?
Егор сдавленно всхлипнул, повернул голову и тихо прошептал:
- Это все из-за меня.
И снова эта недетская интонация, снова кричащее чувство вины, которое не должно принадлежать ребенку.
Обманчивая бодрость таяла. Глаза опять начинали слипаться, голова тяжелела, а мышцы болезненно пульсировали, призывая снова лечь. Я не знаю, сколько времени я пыталась тихо и с непонятно откуда взявшейся улыбкой переубедить Егора, но в какой-то момент силы кончились и сон накрыл меня, остановив на полуслове.
Мне снился Марк. Снился папа с тётей Светой и новый планшет. Впервые за долгое время приснилась мама. Её лицо почему-то было покрыто пеленой, но зато я отчетливо ощущала запах лекарств и чистых простыней, который ассоциировался с ней с самого детства.
А еще приснился Егор. На рассвете. Приснилось, что он поцеловал меня в лоб, прошептал, что любит и что все исправит, а потом ушел, утопив легкие прохудившиеся кроссовки в глубокой луже у двери.
А через пару часов я проснулась и поняла, что это был не сон.
Я осталась одна.
Деревня утопала в тумане.
Вязкий и холодный он цеплялся за вымокшую одежду и мешал идти. Я почти ничего не видела и передвигалась на ощупь, царапая руки о грубую кору деревьев и штакетины заборов.
В первом доме мне не открыли. Я стучала не меньше десяти минут, пока обессиленная не рухнула на скрипучее крыльцо. Прислонилась спиной к бревенчатой стене и прикрыла глаза. Кашель душил, а грудь сдавливала болезненная тяжесть. Ломило каждую мышцу, и я понятия не имела, откуда на рассвете-то взялись силы, чтобы выбраться из сарая, и уже тем более не понимала, почему они вернулись сейчас, вынуждая снова подняться на дрожащие ноги и двинулась к следующему дому.
Опять шла на ощупь. Туман все еще покрывал все вокруг: и землю, и мой уплывающий разум.
И снова не открыли, но только на этот раз встать уже не получилось. Я рухнула на сваленные у двери кирпичи, свернулась калачиком, чтобы мелкие капли не кусали покрытую мурашками кожу, и провалилась в темноту.
