Когда смолк лязг мечей, крики, детский плач и стенания матерей, среди омертвевшей тишины стал слышен стрекот цикад да тихие стоны раненых. Санитары отыскивали ассирийцев: легких перевязывали здесь же, на поле боя, тяжелых — отправляли в лагерь к лекарям. Защитников Тиль-Гаримму оставляли умирать под открытым небом, пока кто-нибудь не добивал их ударом копья. Повсюду, словно призраки, падая от усталости, бродили по пепелищу воины, пережившие ночную схватку. Уцелевшие жители прятались в норах, в развалинах, питая слабые надежды спастись из города. А в это время стервятники и вороны, воспользовавшись передышкой, слетались на обильную трапезу, приготовленную им человеком.
К полудню подошли свежие отряды из ассирийского лагеря на противоположном берегу реки Тохма-Су, и солдаты, не участвовавшие в битве, принялись сгонять горожан, будто скот, на городскую площадь, за малейшее неповиновение нанизывая людей на копья. Потом пленным приказали снести убитых за крепостную стену, в глубокий ров, на треть наполненный нефтью. Еще до наступления сумерек он оказался завален сотнями и сотнями обезображенных трупов мужчин, женщин, детей, обезглавленных, со вспоротыми животами, с отрубленными частями тела, в крови, перемешанной с землей. После чего несколько лучников взяли в руки горящие стрелы... Ветер дул с юга, и оттого смрад и густой дым поползли над степью, теряясь в ночи, избавляя древний Тиль-Гаримму от напрасных переживаний и горьких воспоминаний…
Всего месяц назад здесь бурлила жизнь: на рынках торговались за еду, скот и рабов, в лавках продавали оружие, утварь и ткани, в тавернах предлагали пиво, а купцы снаряжали в дальние страны богатые караваны…
Ни к чему портить праздник славным
Царь Ассирии Син-аххе-риб из
Ближе к ночи, когда спал зной, воины и обозники, раненые и без единой царапины, ассирийцы и их союзники стали пиршествовать, сидя прямо на земле у костров среди разоренных домов или танцуя, горланя дикие песни, радуясь, что одержали верх над неприятелем и остались живы.
Син-аххе-риб наблюдал за праздником с золоченого трона, стоящего на открытой верхней террасе дворца свергнутого владыки Тиль-Гаримму, пил вино из серебряного ритона, изображавшего голову диковинного двухголового быка и беседовал со своим полководцем.
Накануне штурма царю исполнилось пятьдесят четыре года; высокий и худощавый, горбоносый, с большими карими глазами на вытянутом лице, он выглядел еще достаточно молодо, хотя и устало. Нет, он не ходил сегодня в бой, не бился с неприятелем, но боль и человеческие страдания следовали за ним неотступно, и это старило его от битвы до битвы все больше и больше.
В длинную тщательно ухоженную бороду и завитые волосы, ниспадающие до плеч, были вплетены серебряные нити, голову защищал позолоченный шлем конической формы с белым султаном, грудь — бронзовые доспехи, надетые поверх расшитой золотом, украшенной искусным орнаментом долгополой туники, на ногах сидели мягкие сапоги со вставками из кожи носорога. На тонкие длинные пальцы нанизаны золотые и серебряные перстни с рубинами, сапфирами и гранатами, запястья охватывали серебряные браслеты, уши украсили большие серьги из золота, усыпанные мелкими черными алмазами.
Огромный голубой алмаз, ограненный в форме еще не раскрывшегося бутона розы, венчал и навершие царского меча, спрятанного в золотых ножнах. Син-аххе-риб дорожил этим оружием, всегда бережно укладывал рядом с подушкой, когда ложился спать, разговаривая со своими подданными, любил прикоснуться к его теплой рукояти из черной эфиопской кожи и ласково называл «мой
Рядом с повелителем Ассирии стоял
