— Да, — художник засиял еще ярче, словно бы друг похвалил портрет. Впрочем, как бы он ни старался, не вкладывал в портрет душу и свое мгновенно вспыхнувшее всеми цветами радуги сердце, вживую Самандриэль был безупречно прекрасен. Жизнь, которая была в каждом взмахе ресниц, внимательном серебре глаз, в каждом жесте юноши, нарисовать было невозможно.
Кастиэль бросился к своему портрету, поспешно хватая кисточку, опуская ее стакан с водой и задумчиво занося над все еще не промытой палитрой. Ему показалось, что он вдруг понял секрет: добавить жизнь на портрет, может совсем немного серого для глаз, или нет снежно-белого для щеки, или может подчеркнуть сильнее изящные пальцы. Мелькнуло и пропало. Он со вздохом положил кисть обратно.
— Меня настойчиво звали рисовать миссис Чамберс, и я просто не смог отказаться и посетил тот ужасный вечер, где эти все выскочки-черные пиджачки пили и ели как… простолюдины. И я сослался на боль, усталость и хотел уже уйти, как увидел Самандриэля, — Кстиэль восхищенно смотрел на юношу. — Ричард, это просто ангел сошедший с небес. Я уже готов нарисовать его с белоснежными крыльями, парящим над землей. или, например, на лугу, среди трав и цветов, или… — Кастиэль так и замолчал задумавшись, не сводя влюбленного взгляда с Самандриэля.
— Я бы не приравнивал себя к ангелам, — улыбнулся Самандриэль, — хотя то, как прекрасно изобразил меня Кастиэль, поистине впечатляет.
— У Кастиэля талант. Твоя красота слишком недолговечна, чтобы позволять ей кануть в лету. Но пока, — Ричард подошел к юноше, беря его за подбородок, — мы могли бы творить историю. Красота, Самандриэль, имеет необыкновенную власть над душами людей.
— Мне говорили об этом, — слабо улыбнулся Новак.
Он прекрасно знал какой эффект производит на людей, он с удовольствием использовал их расположения, добиваясь своих целей. Сперва ректор, что так заботливо решал все его проблемы, потом сенатор, что вывел юношу в свет. Правда кончил тот плохо — надоел Самандриэлю. И Новак сделал все, чтобы любовь сенатора к юношам стала известна всем. О Ричарде Романе Андри был наслышан, да по сути он согласился позировать Кастиэлю, чтобы приблизиться к Ричарду. И вот это ему удалось, как и произвести впечатление.
— Внешняя красота отражает внутреннюю, — отозвался Кастиэль, который слегка ревниво следил как Ричард без всякого благоговения касается его божества. — Если внутри человек уродлив, внешняя красота будет не такой сияющей и живой. Как кукла, которая вроде бы и красива, но внутри лишь пластик и пустота. Андри — живое воплощение чистоты, изящества и благородства. В наше время такое встретишь так редко. Как среди обычных камней блеснет в породе осколок солнца, чистый как слеза, прозрачный, без трещин и сколов, бриллиант.
— Думаешь? — усмехнулся Роман, — а отдал бы наш друг свою душу взамен на вечную красоту?
— Думаю, что это довольно выгодная сделка, а вы, Ричард, должны разбираться в выгодных сделках, — ответил Самандриэль.
— Может называть меня на «ты». Я устраиваю сегодня прием, закрытый, и был бы рад видеть тебя среди гостей.
— Я не могу отказаться от столь лестного предложения.
— А что насчет тебя, или слух о жертвоприношениях и оргиях, как всегда отпугнет тебя?
Кастиэль сперва поморщился, он и впрямь не посещал устраиваемых Ричардом вечеров и приемов. Он полунаивно, полуслабохарактерно отмахивался от всевозможных слухов про своего друга, верил своему образованному, аристократичному и холодно-утонченному товарищу, закрывая глаза на то, чем Ричард занимался в другое, кроме встреч с ним, время. Они вместе ходили на новые выставки, в галереи картин, посещали художников, филантропов, антикваров и прочих интересных для Каса людей. Остальная жизнь Ричарда для Кастиэля словно бы не существовала. Но сейчас, когда его ангелу явно грозит непонятная для Каса опасность, то Кастиэль был готов, конечно же, идти куда угодно.
— Я буду сопровождать Самандриэля, — заявил он. — Ты же не против? — посмотрел он на юношу.
— Нет. Абсолютно нет, — улыбается Андри, но улыбается он явно не Кастиэлю.
Художник тихо вздыхает. Ничего другого не остается.
***
— Я рад, что вы пришли, — Ричард улыбается вошедшим Кастиэлю и Самандриэлю.
При этом он поднимается, спихивая какую-то девку со своих колен — барышня не теряется и уже через минуту, уводит с собой другого гостя. Судя по тому, что гость весь увешан золотыми цепями, а его пиджак хоть и трещит по швам — обтягивая жирное пузо — явно от Армани.
— И помните — никакого официоза.
Кастиэлю уже плохо. Все это богатое, разряженное, уродливое словно хватает холодными пальцами прямо за его тонко чувствующую душу и пытается придушить. Он переводит взгляд на своего Самандриэля, и его немного отпускает.
Ричард берет с подноса бокал с шампанским и протягивает его Андри. Официантка слабо улыбается, приходит мимо, явно дефилируя своими прелестями, которые не скрывает ни короткая юбка, ни коротенький топ.
— Это только для друзей. Что-то вроде личной Гоморры, — смеется Роман, — ночи разврата.
