Он действительно был привязан за повод к седлу огромного взрослого коня, чёрного как ворон, с длинной гривой и хвостом до земли, он выглядел чудовищем, и пока хозяин лошадей разговаривал с моими родителями, я заметила, как чёрный конь несколько раз толкнул и куснул маленького белого жеребёнка. Он выглядел ужасно слабым, неловким и потерянным, осматривался так, как будто ничего не видит, мне стало его жалко, и я решила разобраться – в бога я тогда уже не верила, и привыкла не ждать ни от кого справедливости, а вершить её самостоятельно. Ауры я с детства видела очень хорошо, хотя и не понимала сути процессов, но чисто интуитивно разобралась, что у белого жеребёнка что-то с глазами, что ему очень мешает. И стала об этом рассказывать взрослым, и просить этого жеребёнка себе, потому что уж я-то знаю, как сделать с ним всё хорошо.
Хозяин лошадей сначала сказал, что жеребёнок не продаётся, потом, после того, как папа предложил очень хорошую цену, хозяин признался, что с конём «не совсем всё в порядке», и что он никого не слушает и ездить на себе не даёт, потому что, наверное, нездоров, хотя его и осматривали, но ничего не нашли.
Мама тогда сказала папе на ухо, что это чистокровный ларнский верховой, порода редкая и дорогая, а белых таких вообще не бывает, так что он может стоить очень дорого. Но хозяин лошадей, видимо, не очень хорошо в них разбирался, и как-то неправильно скрестил, получив в итоге больного жеребёнка, но решил его оставить – может быть, из жалости, может быть, надеялся продать кому-то не очень умному. А может быть, как раз хозяин его и купил у какого-то необразованного заводчика, и теперь не знал, что с ним делать.
Папа как бы в шутку спросил, почему такая редкая лошадь занимается такой тривиальной работой, когда могла бы сиять на подиумах и позировать лучшим эльфийским художникам. На что хозяин лошадей тоже как бы пошутил, что отдаст жеребёнка любому, кто сможет проехать на нём хоть один круг по зоопарку, и тут же добавил, что это невозможно, потому что конь, как и все красавцы, дурак.
Жеребёнок был слишком маленьким для того, чтобы на нём ездили взрослые, так что хозяин не рисковал – папа бы на него не полез. Но зато полезла я, потребовав отвязать его от вороного. Хозяин отвязал, готовясь наслаждаться любимой шуткой – как нам потом рассказали, Юри не был агрессивным и позволял на себе сидеть, проблема была в том, что он никуда не шёл, сколько его ни пинай. Но я знала, что с этим делать – я сняла с себя широкополую летнюю шляпу и надела на Юри, завязав бант под подбородком и дав его глазам блаженную тень. И пинать его не потребовалось. На самом деле, я и верхом ездить толком не умела, так что конь пошёл не потому, что я приказала, а потому, что захотел. Я была уверена, что он просто хотел отойти от вороного, но как только он отошёл, ко мне подбежала мама и повела Юри в поводу, мне вообще не пришлось ничего делать, я просто подпрыгивала в седле от гордости и рассказывала, как я здорово разобралась в его проблеме.
Когда мы закончили круг, папа подписывал документы на жеребёнка, а вокруг собралась толпа зрителей, которые следили за торгами, папа выступал перед этой публикой и выглядел абсолютно счастливым, намекая хозяину лошадей, что если маленькая девочка разобралась в проблеме, даже не обладая образованием, то дурак здесь явно не конь, всем было весело.
Потом мы пришли домой и папа надолго закрылся у себя в кабинете, а на следующий день сказал, что сидеть без дела целое лето вредно для молодого организма, и что если я не буду учиться, то всё забуду. И меня отправили обратно в пансион, и с тех пор забирали домой строго по графику – на неделю весной и на две недели зимой, когда в пансионе был ремонт.
Мой Юриэльфейн рос в доме у родителей, а я рисовала его по памяти в пансионе, и этим была счастлива.
От этих мыслей «План А» выглядел привлекательнее «Плана Б», потому что давал мне призрачный шанс успеть выкупить Облачко до того, как его выставят на торги.
