Кто-то из группы не выдержал, подошел и накинул на девушку попавшийся под руку плед: «Голая ж совсем, ну деваха…»
— А эту допрашивали уже? — спросил Арбузов, уткнувшись в свои бумаги и черкая что-то карандашом на полях.
Он прибыл через полчаса после звонка. Наспех накинутая куртка, трикотажная шапка набекрень и оголенная шея — свидетели утренней спешки. Арбузова не так часто дергают по вызовам. Если пришлось сорваться, значит, дело серьезное. А увиденная картина это подтвердила, только не порадовала. Ой как не порадовала.
— Да не говорит ничего, — пожимая плечами, ответил коренастый, — вообще ни на что не реагирует.
— Нда… Психушки нам еще не хватало.
Арбузов — старший следователь со стажем. Давно бы ушел на заслуженный отдых по выслуге, да все доработать хотел хотя бы лет до шестидесяти. У начальства на хорошем счету, раскрываемость приличная, авторитет среди коллег — и уходить-то жалко, вроде и причин весомых нет. Только вот полсотни скоро стукнет, работать все тяжелее и тяжелее. Запала былого не осталось.
— Орудие нашли?
— Нет нигде, — виновато протянул длинный.
Арбузов поморщился, потер широким указательным пальцем переносицу и в задумчивости произнес:
— Придется повозиться. Здрасьте, жопа, новый год!
— Тебя назначили-то? — безучастно спросил опер, словно уже и сам знал ответ.
— Да… — протянул Арбузов, — скорее всего.
Тяжело вздохнув, он подошел к застывшей в одной позе девушке.
— Эй, алле, — проголосил он, махая перед лицом несчастной руками, — ну приехали, вообще реакции ноль. И что с ней делать?
— Геннадич, соседей мы опросили, — стал отчитываться коренастый, — протокол подписали. Труп предположительно хозяина квартиры. Соседи вроде как признали, но надо бы родственников найти. При девице документы были — племянница жертвы.
— Вот ведь кренделя какие, — изумился следователь.
— Ночью соседи слышали крики, стоны. Думали, мол, потехи прикроватные, так сказать. А потом вопли истошные пошли, вот они и вызвали полицию.
— Понятно, — протянул Арбузов, потирая пальцем переносицу, — ну хорошо. И это, давай родственников, друзей найди, опроси. Потом ко мне.
— Понял.
Тем временем Красноярск просыпался. По дорогам-артериям хлынул поток разномастных автомобилей. В другом конце протяженной части города, что на левом берегу Енисея, примерно в часе езды на автобусе от «синих крыш», в гордо возвышающихся над остальным городским массивом стенах университета начался новый день.
Гришин Денис Александрович с детским волнением перешагнул порог учебного заведения. Полтора года работы следователем еще не стерли в памяти воспоминания о нервном мандраже перед очередной сессией. Знакомый воздух, в каких бы стенах его ни заключить; казалось, что в его родной alma mater — школе милиции, что здесь — все тот же запах учебы. Словно его специально вырабатывают. Наверно, студенты всего мира едины в своем предэкзаменационном страхе.
Он мог бы отправить оперативника, так и нужно было сделать, но Гришин решил сам опросить свидетелей — все-таки первое серьезное дело. До этого Гришину подкидывали всякую мелочовку. А совсем недавно он перевелся в Главное управление, и вот она, настоящая работа.
У кабинета заведующего кафедрой финансов начинающий следователь остановился. Телосложения он был крепкого, спортивного, ростом чуть выше среднего. Сосредоточенно выдохнув, Гришин поправил рукой и без того аккуратно лежащие в короткой стрижке светлые волосы. Внешностью молодой человек обладал приятной, от девушек отбоя не знал. Но светлые глаза, пухлые губы создавали образ томного блондина, с чем он никак не мог смириться. Да и выглядел моложе своих лет. Амбициозный по натуре Гришин всячески старался придать себе вид серьезный, отчего часто хмурил брови и носил двухдневную щетину. Вот и сейчас, перед закрытой дверью, настраивал себя на рабочий лад, изгонял не к месту проснувшегося студента в душе. И в дверь постучал уже двадцатипятилетний следователь.
— Степан Федорович? Добрый день! Гришин Денис Александрович, следственный комитет.
— Да-да, я понял, заходите, заходите, присаживайтесь, — услужливо залепетал завкафедрой.
Степан Федорович подставил гостю стул, вежливо улыбался и создавал вид степенный и сосредоточенный. Только беспокойные руки то и дело тянулись к вискам, приглаживали и без того зализанные и переливающиеся жирным блеском редкие волосы.
— У меня к вам несколько вопросов о Мартынове Олеге, — начал Гришин.
— Знаю-знаю, — перебил его Проскуров, глубоко вздохнул, и на лице его нарисовалось скорбящее выражение.
Гришина слегка передернуло. Завкафедрой он не знал, но почему-то физиономия его казалась пропитанной насквозь фальшью.
— Я сразу запротоколирую, если не возражаете. Он у вас числился на дневном?
— Да.
— И как у него с успеваемостью было?
— Да… знаете ли, все хорошо. На красный шел, да.
— С остальными учащимися ладил?
— Ладил, ладил! Его любили почти все! — отчеканил Проскуров.
— Вы так хорошо осведомлены о нем. У вас ведь много студентов? Вы обо всех так много знаете? — Гришин задал вопрос и начал что-то записывать на листке бумаги.
