– Я это предусмотрел, – ответил Легион. – Люди склонны считать нормой то, что видят с рождения. Если взять детей и вырастить их в отрыве от родителей, в отрыве от всех, кто помнит старый мир и прежние порядки, нормой для них станет то, что я пожелаю. Для них их существование не будет пленом, а смерть ради меня кошмаром. Не ведая иной жизни, они сочтут все это обычным делом, и не станут протестовать. Конечно, будут появляться бунтари, но их не составит труда выявить и устранить. В конечном итоге, путем искусственного отбора, я вскоре получу новый вид людей – людей кормовых. Я бы вовсе мог низвести их до животного состояния, но это бы создало лишние проблемы. Их бы пришлось кормить, лечить, обогревать зимой. Зачем тратить на это время и силы, если кормовые люди вполне способны позаботиться о себе сами? Пусть живут в своем мирке, не помня прошлого, и считая настоящее единственно возможной нормой. Для них это не такая уж плохая участь. В конце концов, останься они на свободе, то, рано или поздно, пали бы от зубов зомби или иных причин, которых в нынешние времена хватает с избытком.
– Гляжу, ты все продумал, – заметил Цент, который понял для себя ровно одно – становиться подельником некроманта он не хочет. Имелся уже опыт общения с демоническими сущностями. Кощей вон тоже обещал златые горы, а потом начал грозиться, что воскресит Анфиску. Каким же неизлечимым фашистом надо быть, чтобы запугивать подобными вещами? Вот и этот сейчас сулит сухарики и пиво, а сам, поди, только и думает, как бы кинуть через колено своего новоявленного бизнес-партнера.
– Было время, – ответил некромант. – В конце концов, я не так уж погрешил против истины, когда сказал, что хочу спасти человечество. Отнюдь не в моих интересах, чтобы оно вымерло под корень, ведь следом за ним сгину и я. Это в наших общих интересах. Люди получат возможность жить, а я получу источник плоти. Ну, а что скажешь ты: желаешь быть среди стада, или тебя больше устраивает роль пастуха?
Цент был уверен, что все получится. Риск, разумеется, имелся, но он не собирался упускать шанс одним ударом разделаться с этим монстром и положить конец всему тому безобразию, что наблюдал на скотомогильнике. Слова некроманта звучали заманчиво, но Цент слишком долго жил на свете, чтобы клюнуть на столь очевидную удочку. Быть в шестерках у монстра в его планы не входило. У него на людей из Цитадели были свои виды. Целых полгода он искал лохов, вот, наконец, нашел, и что же, подарить их этому демону? Цент был слишком жаден, чтобы делать кому-то столь щедрые презенты, и слишком горд, чтобы ходить под кем-то, кого не уважал. В ходе беседы он медленно, крошечными шажками, подбирался к своей цели, очень надеясь, что бабкино колдовство скрывает его от взора некроманта даже на таком близком расстоянии. Костяное копье покачивалось в его руке, торопясь вонзиться в плоть чудовища, раскатавшего губу на чужих лохов.
– Ну, так что? – повторил некромант. – Каков будет твой ответ?
– Мой ответ, – процедил сквозь зубы Цент, – перо под ребро!
Цент всегда считал себя сильным человеком, и на то имелись многочисленные причины. В молодости, на заре благословенных девяностых, днями напролет пропадал в подвале, где с друзьями оборудовал самодельный тренажерный зал. Тренажеры были те еще: украденные из школы гири, старая штанга с погнутым грифом, гантели, изготовленные из металлолома знакомым сварщиком за пузырь белой. Этими нехитрыми снарядами наращивал юный Цент физическую мощь. Как будто предчувствовал, что очень скоро она ему пригодится. Тогда еще никто не знал, что вот-вот грянет самая счастливая и свободная эра в истории родной страны, но Цент, будто уловив некие загадочные колебания астрала, до скрипа зубовного жал штангу, тягал гантели, обрабатывал кулаками боксерскую грушу, изготовленную из мешка, трех ведер песка, и веревки. Страна советов еще жила и здравствовала, и никто не мог предположить, что ее дни на исходе, и вот-вот грянут новые времена. А Цент уже готовил себя к ним. Сам не знал, к чему готовится, но готовился яростно, самозабвенно, остервенело. Ему старшие советовали учиться, но он лишь отмахивался, и сразу после ПТУ бежал в заветный подвал. А иногда бежал туда вместо ПТУ, потому что уже тогда ощущал полнейшее нежелание становиться частью пролетариата. Будто кто-то шептал ему в ухо, что он рожден для большего. Не суждено ему горбатиться на стройке и потеть у станка. Он человек нового времени, времени, которое вот-вот грянет всей своей мощью и блеском. Привычный мир рухнет, и, когда осядет пыль, то многие, не способные принять перемены, увидят руины и возрыдают, а он, человек будущего, узрит свободу, и возрадуется.
