Расстрелять могли любого и за что угодно. Можете себе представить, в каком бешенстве пребывали немцы, видя парижан нарядными и улыбающимися? Они говорили: «Вы проиграли войну, отчего вы веселитесь?» А мы отвечали: «Вы выиграли войну, отчего вы грустите?» В этом и заключалось наше Сопротивление. Даже заставить жен нацистских офицеров выглядеть стильно — тоже было сопротивлением. Это доказывало превосходство французского вкуса над немецким.
— Тогда вы, без сомнения, герой Сопротивления, — заметила Купер, улыбаясь.
— Жиру — хулиган и задира, как и его люди.
— Они пикетируют дома моды?
— Фактически — да. Они обожают Сталина и ненавидят все прекрасное. Не волнуйтесь, мы вернемся к работе. К прежней жизни.
— И сколько примерно может стоить… э-э… платье? — осторожно спросила она.
Он закусил нижнюю губу:
— При обычных обстоятельствах… скажем, около пяти тысяч франков. Но давайте пока это оставим. — Он показал ей эскиз. — Что вы об этом думаете?
Она рассматривала набросок, пытаясь перевести в уме пять тысяч франков в доллары. Получалось ужасно много, даже учитывая девальвацию франка. Но платье! У нее перехватило дыхание. Казалось, он рисует без малейших усилий. Плавные, изящные линии точно сами собой складывались в прекрасный силуэт.
— Оно просто восхитительно!
— Вы так думаете? Осталось только найти достаточно шелка. Немцы почти весь конфисковали на парашюты. Тафта для нижней юбки у нас есть.
— Право, вовсе не обязательно шить платье из шелка.
— Вы должны, моя дорогая, позволить мне иметь свое собственное видение вас, — заявил он с торжественной серьезностью. — Я имею в виду женщину внутри вот этого. — Он выразительно пошевелил пальцами, указывая на ее темную блузку и брюки цвета хаки.
— Но ведь выйдет очень дорого.
Он, будто вовсе ее не слыша, склонился над своим рисунком.
— Я люблю пышные юбки, — бормотал он, работая. — Нет ничего романтичнее. Талия присборена. И видите эти плавные изгибы груди и плеч?
— Вижу, почему вам хотелось заставить меня воспользоваться вкладками в бюстгальтер.
— Бюст — самая красивая часть женского тела, — провозгласил он и с сожалением оглядел плоскую грудь Купер. — Если, конечно, не брать в расчет крайности в пределах того разнообразия, которым природа одаривает женщин.
— Месье Кристиан, я подозреваю у вас материнский комплекс, — серьезно сказала она.
Он моргнул и улыбнулся. Когда он улыбался, уголки его губ приподнимались, но глаза оставались печальными.
— Моя мать, конечно же, любила красиво одеваться. Но я больше помню ее духи. — Он закрыл глаза. — Куда бы она ни шла, за ней тянулся шлейф цветочного аромата.
— Наверное, она была красивая.
— Я бы хотел всех женщин одеть как цветы. Помните в Библии? Лилии долины: «И Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них»[8].
— Весьма амбициозная цель.
Он поднял указательный палец:
— Я целюсь намного выше. Мое главное стремление — спасти женщин от них самих.
— Святые небеса! Так значит, мы в опасности?
— С одной стороны вас подстерегает Шанель с ее маленькими черными платьями из джерси, с другой — нелюди, разрабатывающие военную форму, так что — да. Не говоря уже о зазу[9] с их маниакальностью или диктатуре утилитарности с двумя карманами, пятью пуговицами и шестью швами. Ваше положение чрезвычайно опасно.
— Все ради практичности.
Он содрогнулся:
— Это слово! Никогда больше не произносите его в моем присутствии!
Купер рассмеялась:
— Не буду.
— Итак. Я начну с этой модели.
— Если вы в самом деле этого хотите.
Она-то думала о наряде попроще, в котором можно было бы покрасоваться в Нью-Йорке. Но если месье Диору угодно превратить ее в картинку из модного журнала, не стоит ему перечить, в противном случае это стало бы проявлением дурных манер. И хотя пять тысяч франков были астрономической суммой — ведь обычное платье можно купить в «Сирсе» за пять американских долларов, — шанс приобрести парижский наряд мог больше не представиться ей никогда в жизни.
— Таково мое решение, — подтвердил он. Несмотря на всю мягкость, в нем ощущался стальной стержень. — Раздобыть ткань будет непростой задачей. Мне потребуется по меньшей мере шесть метров шелка. Но, кажется, я знаю, где его найти.
Провожая ее, он сказал:
— Вы обворожительная женщина. Ваш муж — счастливец.
Купер улыбнулась в ответ.
— Я тоже так думаю. Сейчас вернусь домой и сразу же сообщу ему об этом.
Купер возвратилась в квартиру и обнаружила, что та насквозь пропахла духами «Шанель № 5». В этом сезоне они были на пике моды. Коко Шанель раздавала их американским солдатам галлонами, лишь бы изгладить из памяти свое сотрудничество с нацистами. Солдаты, в свою очередь, обменивали духи на секс — так и вышло, что этим ароматом сейчас благоухала каждая продажная женщина Парижа.
— У тебя были гости? — спросила Купер Амори.
Он стучал по клавишам печатной машинки, работая над своим романом.
— Нет. А что?
— Вся квартира пропахла «Шанелью».
— Ах да! Приходил какой-то низенький неопрятный коммивояжер, пытался продать мне несколько флаконов. Обрызгал духами все вокруг, чтобы продемонстрировать их подлинность.
