Маму не волновала Касандра. Так же как не волновали ее крики отца или зловонная поделка Калеба в подвале. На самом деле все ее мысли были обращены к Калии. Совсем скоро младшей дочери, запертой дома в разгар жаркого лета, исполнится три года. Мать не беспокоило то, что день рождения дочери придется праздновать в семейной тюрьме, в момент падения отца с зенита могущества в болото нищеты.
Ее волновало другое.
По странному совпадению Калеб тоже заметил, что рисунки Калии изменились.
— Думаю, слоновий период только что закончился, — объявил он однажды и пожал плечами: всего лишь констатация факта, ничего особенного. — Интересно, что она будет рисовать теперь.
На белых листах перед Калией начинали проступать первые наброски, первые зарисовки насекомых с длинным туловищем. Пока изображение не обладало анатомической точностью, но уже хорошо различались крылья, и крылья эти были цветными. Мать еле удержалась, чтобы не закричать, и посмотрела на листы с рисунками Калии.
— Начался период бабочек, — прошептала она. В ее голосе слышалась паника.
Калеб пожал плечами:
— Это значит, что мы все умрем?
Сказки и истории, которые мы слышим в детстве, наполнены жуткими образами. Взрослые стараются скрепить мораль каждой из них острыми стежками ужаса. Эти истории остаются в нашей подкорке и не дают спать. Удивительно, что взрослые не понимают, почему дети потом плачут и не могут заснуть. Идиоты, только слепой не увидит под кроватью крокодила, дьявола, прячущегося среди обуви, или бабочек, которые оживают и вырываются на свободу из тюрьмы рисунка.
Бабочки были посланницами смерти и возникали на белых страницах одаренных и странных детей, а также временами становились провозвестниками воли Божьей или обретали голос кого-нибудь из родственников. Бабочки были мерзкими насекомыми, которых лучше не выпускать на волю, удерживая между линиями анатомически безупречных рисунков Калии.
Нельзя винить мать за то, что она рассказала о своей детской травме. Не то чтобы она специально решила ею поделиться со своими детьми, просто маму некому было выслушать, а дети по причине родства или злого рока жили с ней под одной крышей. Другими словами, ребенок не в силах спрятаться ни от своих родителей, ни от их страхов. С историей про бабочек каждый из них был знаком с тех пор, как обрел способность запоминать.
В свои юные годы дети уже знали, что мама их не любит.
И лучшим во всей этой ситуации было то, что они отвечали ей полной взаимностью.
Между ними отсутствовало чувство, которое так превозносится в книгах о счастливых семьях, но в реальной жизни не так уж и необходимо. Терпимость, в свою очередь, действительно была нужна для поддержания равновесия в семье. Мать с большим трудом выносила странности своих детей, а те терпеливо позволяли этой женщине на каблуках, их генетическому инкубатору, постоянно пытаться что-то в них поправить с помощью книг по самоанализу и бессмысленных вопросов.
Таким образом в их семье достигался необходимый баланс, который временами принимался почти что за счастье.
Внутри семьи существовал молчаливый уговор. Нужно признать, что его заключили не произнеся ни слова — всех объединял лишь страх, похожий на тот, что испытываешь в кошмарном сне. Как только у Калии проявились художественные наклонности, она мгновенно попала под пристальное внимание всех членов семьи. И не столько она сама, сколько каждая линия, выходившая из-под карандаша одаренного ребенка. Все внимательно рассматривали бесчисленные зарисовки обезьяньих поп, скрупулезно запечатленных в период течки, изучали каждый волосок на хоботах у слонов и фрактальные узоры у насекомых. Все искали крылья — знак Калии, ставшей вместилищем смерти или провозвестницей Божьей воли.
Другими словами, все превратились в ее надсмотрщиков.
Совсем неудивительно: в этой стране следить за соседом, дочерью или младшей сестрой — обычное дело, как очередная домашняя обязанность. И семья добросовестно ее выполняла.
По-настоящему добросовестно… до этого дня.
— Мы все умрем? — спросил Калеб, заметив, что под рукой Калии проступают очертания крыльев.
— Конечно, нет, — ответила мама, но ее глаза выдавали, что она пытается скрыть правду.
Она сгребла все рисунки, лежащие перед Кали-ей, и смяла их, превратив в бесформенные бумажные шары. А потом закричала:
Оставь меня в покое! Чего тебе еще от меня надо?
Она схватила Калию за подбородок и заставила посмотреть себе в глаза.
Калия выразила несогласие гримасой и невнятным мычанием, пытаясь вернуть себе отнятые матерью комки бумаги.
— Я сожгу твоих чертовых бабочек! Ты слышала меня? Спалю их дотла.
Надо признать, Калия не подняла на мать насмешливый взгляд, как жуткие дети в фил ьмах ужасов, не завыла в темноту, не превратилась в оборотня и ничем не проявила свое недовольство. Только покрепче сжала в кулачках карандаши, чтобы маме не пришло в голову отнять и их.
