— Ты считаешь, что дети должны занимать главное место в жизни женщины?
— А зачем ты тогда нас родила?
— Так уже никто не думает, Калеб. Просто младенцы хорошенькие. У них большие глазки, и они тянутся ко всему интересному. Природа создала их очень милыми. Потому я и рожала. Но потом дети вырастают. И магия исчезает… Кроме того, твой папа хотел детей. Он ясно дал это понять в день нашего знакомства. Правда, он сказал не «дети», а «потомство», что более-менее одно и то же.
— Уж лучше б ты мне сказала: Калеб, я тебя ненавижу.
— Тебе стало бы легче, если бы я сказала что-то такое? Это тебе помогло бы?
— Он наступил мне на руку.
— У твоего отца есть странности, Калеб. У всех они есть. Например, ты…
— Мы сейчас говорим не обо мне. Мы говорим о нем, о тебе. Он наступил мне на руку.
— У тебя ни одна косточка не пострадала.
— Мне было больно.
— Конечно, было больно, Калеб. Подошва военного сапога очень жесткая. Ты что, забыл, что твой отец военный?
— Так он этим занимался? Я имею в виду — раньше… когда еще не был правой рукой Усатого.
— Чем именно?
— Бил. Ломал руки. Дробил их. Он этим занимался?
— Твой отец занимался очень серьезными делами, Калеб. У него не было времени на подобные вещи. Это твое воображение…
— Он вешал людей? Расстреливал их? Сжигал? Он получал от этого такое же наслаждение, как когда стоял на моей руке?
— Откуда у тебя эти мысли?
— А как он достиг таких высот? Расскажи мне!
— Ты считаешь, враги народа достойны того, чтобы ты о них думал?
— Почему ты не отвечаешь?
— Потому что ты только и делаешь, что задаешь мне идиотские вопросы. Какой смысл разговаривать об этом, Калеб? Всё уже в далеком прошлом.
— Мама, у них, скорее всего, были дрессированные псы. Псы, которые насиловали девушек.
— Какой ужас! Кто тебе такое сказал?
— Это правда, что мужчинам отрезали яички? Правда, что потом их заставляли есть свои собственные яйца?
— Нет, это не так!
— Что они вырывали зубы и ногти? Это правда, что он работал в таком месте?
— Калеб, ты же разумный мальчик. Он человек своего времени. Только и всего.
— Он наступил мне на руку. И наслаждался этим. Это была безотчетная реакция, которая не имеет ничего общего с нелепыми вопросами, которыми ты задаешься. Просто безусловный рефлекс.
— Я хочу знать. Я хочу, чтобы ты мне сказала правду. Где Тунис?
— Со своими дедушкой и бабушкой.
— Она жива?
— Конечно, жива, Калеб. Господи, что за вопрос!
— Они что-то с ней сделали? На нее напустили дрессированных псов?
— Нет! Остановись. Я начинаю злиться. Никогда еще не видела тебя таким капризным.
— Ты обо всем знала? Ты знала, чем папа занимался до того, как стать важным человеком…
— Первый шаг на пути к исцелению — контроль над своими эмоциями.
— …И все равно спала с ним и родила от него детей?
— Калеб!
— Я всегда считал, что сам виноват.
— А теперь ты о чем?
— И Касандра, и Калия. Мы сами виноваты в том, что такие странные. Ты уже знаешь, Касандра влюбляется в вещи, Калия не разговаривает, но абсолютно гениальна, а я и животные-самоубийцы… Все это. Но я ошибался.
— Я не понимаю тебя. Первый шаг на пути к исцелению — контроль над своими эмоциями и избегание негативных чувств.
— Мы всегда были одни в школе. На улице. В зоопарке. Люди избегали нас. Из-за отца никто не хотел к нам приближаться. Из-за него у нас никогда не было друзей. Кому хочется дружить с ребенком истязателя?
— Не произноси этого слова!
— Я хочу знать.
— Правда? Тогда слушай меня внимательно и перестань повторять брехню, выдуманную врагами нашей страны. Ты что, не видишь весь вред, который нам причинили? Не видишь, что они сделали с папой после долгих лет его безупречной службы стране? Это недостойно, Калеб. Твой отец честно выполнял свою работу, он был настоящим героем на службе у истории. Почему он должен раскаиваться? Только ему известно, что он делал, и его совесть спокойна.
— А ты? Тебе тоже не в чем раскаиваться?
— Калеб, ты понимаешь, что делаешь? Ты понимаешь, что я не могу сказать, что люблю тебя, когда ты произносишь такие вещи?!
— Надеюсь, Калия нас всех убьет.
— Все, уходи. Убирайся! Сеанс окончен.
— И надеюсь, вас двоих она убьет первыми. Так мы с Касандрой сможем на это посмотреть. Хоть бы бабочки набились тебе в рот и ты задохнулась, мама.
— Пошел вон, мерзавец!
— И хоть бы ты умирала медленно. Очень медленно.
