В нашей маленькой стране под названием дом началась революция.
Кузина, чьи черты уже постепенно стирались из памяти Калеба, неожиданно вновь заявила о себе. Сны, полные отчаяния. Он просыпался с ощущением, что дома не хватает воздуха, что их всех заперли, с ощущением клаустрофобии. А вдруг отцу взбредет в голову, что отныне нужно потреблять меньше воздуха, чтобы помочь развитию страны под названием дом. Или же, со всеобщего согласия и ко всеобщему удовольствию, он укажет на лишнего члена семьи с целью убрать его, чтобы воздуха, которого так не хватает, стало больше?
Во снах, вернее, в кошмарах Калеба Тунис всегда являлась в окружении немецких овчарок, ротвейлеров или доберманов, специально выдрессированных для того, чтобы чуять запах самки во время течки, то есть любой самки, — вполне возможный способ насилия над дочерьми врагов народа. Этот сон, этот кошмар постоянно повторялся с небольшими изменениями: Тунис, окруженная псами, держала в руках небольшой сверток. Ее груди превратились в два обвисших мешочка — ничего похожего на формы, о которых мечтал Калеб. Но не это внушало ужас — самым чудовищным был этот небольшой сверток, в котором кто-то сосал грудь и дышал, младенец с головой собаки — иногда овчарки, иногда ротвейлера, — недоношенный младенец в подгузниках, сделанных из обрезков девичьих трусиков, синих, красных, цвета фуксии. Если интересно, каково было маленькому уродцу в руках Тунис, сказать по правде — ему было удобно и тепло. Тунис словно протягивала этого маленького щеночка Калебу: он не твой, но станет тебе хорошим сыном, если ты его возьмешь, будет охранять дом и приносить тапки и газету.
Днем боль в руке уже не беспокоила Калеба, или, по крайней мере, он убедил себя в этом. Ночью было сложнее. Кровь пульсировала в опухших пальцах, и Калеб старался успокоиться: все кости целы, и наверняка так и было, рука потихоньку заживала. Тем лучше, потому что ночью ему приходилось сложнее не из-за боли, точнее, не только из-за боли, а из-за отца.
Где-то между тремя и пятью часами ночи отец поднимался и готовил себе кофе. Аромат заваренного кофе сам по себе был обонятельным сигналом, который проникал в комнаты через замочные скважины. Но он обозначал кое-что еще — необходимость проснуться. Пару минут спустя раздавался крик:
— Подъем!
Отец пинал каждую дверь сапогом:
— Страдание — путь к добродетели! Не бывает страны без жертвоприношения!
Вначале голос отца казался надоедливым шумом. Теперь все изменилось. Голос требовал послушания, и двери распахивались перед ним. Калеб первым подавал пример. Затем Касандра. Даже зевающая Калия, с карандашами и бумагой в руках, выглядывала из своей комнаты.
— Благодарность! Героизм! Чувство долга! — И сразу: — Смирно!
Отец всегда появлялся перед ними в военном мундире, отглаженном и без единой складки. Временами издалека слышался мамин голос:
— Травмы в юношеском и детском возрасте происходят из-за недостатка сна.
— Иди сюда тоже, отступница, гнилая кровь. Давай, надень свои каблуки и вспомни, как маршируют в знак протеста! — орал отец, и голос матери тут же затихал. — Достоинство! Лучше смерть, чем поражение! Всё за страну!
Выглядело это трагикомично, но на самом деле таким не являлось. Как-то Касандра вопреки правилам иронично улыбнулась. Она уже устала нести караул у двери, устала от приказов, которыми перемежалось отцовское брюзжание.
— Бла-бла, пожалуйста… сейчас четыре утра!
Отец поднял хлыст.
Говоря «хлыст», я имею в виду бич, не символический или воображаемый, это был не бич отцовских угроз, а реальный предмет, от которого кровь стыла в жилах еще быстрее, чем от повторяющихся кошмаров Калеба с участием Тунис и псов-насильников.
Старшая сестра больше не проронила ни слова.
— На поверку становись! Рядовой Касандра, к службе готов!
Поверка являлась неизбежным мероприятием, во время которого отвечать нужно было односложно. Правила известны заранее. Перекличка шла от старшего к младшему, то есть от старшей дочери к младшей, а между ними — мальчик с перевязанной рукой.
— Да-да, так точно вроде, — Касандра пыталась отвечать с вызовом, но в ее голосе, который к тому же дрожал, сквозил неподдельный ужас.
— На поверку становись! Рядовой Калеб, к службе готов!
— Так точно.
— На поверку становись! Рядовой Калия, к службе готов!
— Калия не разговаривает, папа. — Калеб пытается защитить младшую сестру, которая в последнее время приобрела привычку сосать карандаш, словно грудь или палец.
— На поверку становись! Рядовой Калия, к службе готов!
— Она здесь. — Даже всегда ироничная Касандра была возмущена. — Посмотри сам!
— На поверку становись! Рядовой Калия, к службе готов!
Голос отца покрывался тонкими слоями разочарования, блестящими слоями, как лед, готовый сломаться, и слово «лед» здесь используется с революционным подтекстом; можно сказать, под сомнение ставится существование самого слова «лед», не выдумка ли это врагов, слово, придуманное врагами этой страны, которые только и заняты поисками пятен на солнце и, произнося слово «лед», ставят под вопрос жаркий климат родины и ее вечное лето.
